Nius
Viewing Feed Daniel Kotsubinsky
This is channel preview
create account to subscribe to this channel, browse for more
October 28th 2018, 10:06:32 pm

Почему Российская империя помешалась на Распутине? Росбалт, 26 октября 2018 г. Д. Коцюбинский


December 3rd 2018, 7:42:17 pm

Историю делают города — государства ее разрушают. (Архив петербургского регионализма)




Историю делают города — государства ее разрушают

"Дело", 06.02.2006 г.

Дмитрий ЖВАНИЯ, Даниил КОЦЮБИНСКИЙ

Централизм или регионализм, империя или федерация, государство или свободная ассоциация граждан — во всем мире наблюдается противостояние этих принципов организации общества, ставшее особенно заметным после того, как кануло в Лету глобальное противоборство двух ядерных полюсов человечества — тоталитарного СССР и либерального Запада.

В Испании с небывалой страстностью обсуждаются каталонский и баскский вопросы, во Франции — корсиканский, в Великобритании — ирландский. В Мексике индейцы штата Чьяпас хотят жить по своим законам, заявляя устами своего "пиар-лидера" субкоманданте Маркоса о готовности вступить в диалог со всеми общественными силами страны. Во множестве стран Азии и Африки под самыми разными идейными знаменами идет борьба тех или иных территорий за большую свободу или полное отделение.

В России продолжает неуклонно расширяться политическая пропасть между Кремлем и непокорными регионами Северного Кавказа. При этом прочие территории РФ также испытывают нарастающее давление со стороны центра, стремящегося отнять у них остатки бюджетной и административной самостоятельности…

В одном из номеров "Дела" (26.12.2005) уже была высказана мысль о том, что о противоборстве регионального ("общественного") и имперского ("государственного") начал еще в позапрошлом веке во многом пророчески писал Петр Алексеевич Кропоткин — русский политэмигрант, один из классиков мирового анархизма, долгое время живший в Швейцарии и проникшийся гордым "антиначальственным" духом исторической родины легендарного "террориста №1" — Вильгельма Телля…

Следующая станция — "Кропоткинская"?

Принято считать, что анархизм давно стал анахронизмом, воспоминанием о далекой эпохе, когда чахлогрудые молодые люди в пенсне или, как говорил большевистский вождь, взбесившиеся от ужасов капитализма мелкие лавочники кидали бомбы в буржуа и министров, а самодовольные матросы, перепоясанные лентами с патронами, заявляли горе-парламентариям: "Караул устал!", после чего неистово плясали "Яблочко"…

Что касается самого Петра Кропоткина, то ему, конечно, отдают должное — и как одной из самых нравственно безупречных фигур в революционном лагере, и как влиятельному общественному деятелю, и как ученому, внесшему серьезный вклад в развитие мировой географии и естествознания. При этом, когда речь заходит об учении Кропоткина — анархическом коммунизме, — оно, как бы по умолчанию, признается утопией. В годы перестройки кое-кто пытался, правда, воскресить обсуждение идей Кропоткина о кооперации. Но мода на кооперативы прошла, и о Кропоткине вновь забыли…
Снисходительное пренебрежение к идеям одного из самых ярких русских мечтателей позапрошлого столетия объясняется, вероятно, тем, что они воспринимаются стоящими в одном ряду с прочими дискредитировавшими себя штаммами революционно-коммунистической утопии. Между тем пафос учения Петра Кропоткина отнюдь не в том, чтобы "до основанья" разрушить "весь мир насилья", и не в стремлении "взять всё и поделить", а в попытке дать людям и землям идейное оружие в борьбе с авторитарно-полицейскими устремлениями больших бюрократических систем.

Гражданин или подданный?

Историю человеческого общества Кропоткин рассматривал как циклическое и прерывистое развитие. (Как нетрудно заметить, его взгляды гораздо больше тяготели к античной, а также к общепризнанной ныне цивилизационной историософиям, нежели к гегельянско-марксистской, предполагавшей универсально-линейное "прогрессивное" развитие всего человечества). Каждый цикл развития цивилизации, по мысли Кропоткина, завершался тем, что полностью исчерпывал себя, пройдя через все фазы развития. Затем наступал кризис, и цивилизация сходила с исторической сцены: "Египет, Азия, берега Средиземного моря, Центральная Европа поочередно пребывали очагами исторического развития. И каждый раз развитие начиналось с первобытного племени; затем оно переходило к сельской общине; потом наступал период вольных городов и, наконец, период государства, во время которого развитие продолжалось некоторое время, но затем вскоре замирало"; "Через всю историю нашей цивилизации проходят два течения, две враждебные традиции: римская и народная; императорская и федералистская; традиция власти и традиция свободы".

Особо следует подчеркнуть: Кропоткин исходил из того, что власть над обществом и государство — не одно и то же. Выборная и близкая к гражданам местная власть государственной, по Кропоткину, не являлась. Государство определялось им как "сосредоточение управления местною жизнью в одном центре", то есть, по сути, как бюрократическая система, или империя.
Не случайно именно Римскую империю Кропоткин называл государством "в точном смысле слова": "Ее органы сетью покрывали ее обширные владения. Всё сосредоточилось в Риме: экономическая жизнь, военное управление, юридические отношения, богатства, образованность и даже религия. Из Рима шли законы, судьи, легионы для защиты территории, губернаторы для управления провинциями, боги… Единый закон, закон, установленный Римом, управлял империей; и эта империя была не союзом граждан, а сборищем подданных". Не правда ли, до боли актуальное описание…

Община вместо рабства

Исходя из своей концепции, Кропоткин утверждал, что современные государства сформировались лишь в XVI веке. До этого европейцы, наследники вольнолюбивых варваров — германцев, кельтов, славян — жили сельскими общинами, а потом создали вольные города: "…в двенадцатом столетии по всей Европе вспыхивает восстание городских общин, задолго до этого подготовленное этим федеративным духом и выросшее на почве соединения ремесленных гильдий с сельскими общинами". И "этой революцией началась новая полоса жизни — полоса свободных городских общин". (Из которых, заметим, и выросла в будущем европейская представительная демократия, сокрушившая в итоге абсолютизм). "В течение одного столетия это движение охватило Шотландию, Францию, Нидерланды, Скандинавию, Германию, Италию, Испанию, Польшу и Россию".

Во всем, что делалось в средневековых городах, Кропоткин видит "отпечаток духа изобретательности и искание нового, дух свободы, вдохновлявший весь труд, чувство братской солидарности, которая развивалась в гильдиях, где люди объединялись не только ради практических нужд своего ремесла, но и связаны были узами братства и общественности".
Он особо подчеркивает, что ремесленные союзы налаживали и поддерживали свои торговые связи "совершенно независимо от городов", вступая в договоры "помимо всяких национальных делений". "И когда мы теперь гордимся международными конгрессами рабочих, мы в своем невежестве совершенно забываем, что международные съезды ремесленников и даже подмастерьев собирались уже в пятнадцатом столетии". Таким образом, локальные объединения создавали собственную, демократически "низовую" глобальную альтернативу глобализму "больших правительств"…

Для Кропоткина важно и то, что "в случае неумения решить какой-нибудь запутанный спор, город обращался за решением к соседнему городу": "Дух того времени — стремление обращаться скорее к третейскому суду, чем к власти, — беспрестанно проявлялся в таком обращении двух спорящих общин к третьей".
Динамичная и исполненная внутренних противоречий жизнь вольного города казалась Кропоткину исключительно благотворной: "После каждого из таких столкновений жизнь города делала новый и новый шаг вперед"; "Есть борьба, есть столкновения, которые убивают, и есть такие, которые двигают человечество вперед"…

Новые варвары

Но вот в XVI веке явились абсолютистские государства, которые разрушили цивилизацию средневековья, федерацию вольных городов. "Новые варвары" — начальники, светские и духовные, — в борьбе с вольными городами опирались на деревню. "Как древнегреческие города не сумели освободить рабов, так и средневековые города, освобождая граждан, не сумели в то же время освободить от крепостного рабства крестьян", — сожалеет в этой связи Кропоткин. (Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что некоторые европейские города все же добивались от феодалов освобождения крестьян).

Законник (знаток Римского права) и поп — вот под чьим тлетворным влиянием, по мнению Кропоткина, "старый федералистский дух свободного почина и свободного соглашения вымирал и уступал место духу дисциплины, духу правительственной и пирамидальной организации". На Руси, правда, роль "Римского права" сыграла Золотая Орда, насадившая все земли на единую ханско-великокняжескую "вертикаль".
Государство, уничтожая вольные города, преследовало как политический, так и экономический, финансовый интерес. Когда почувствовало себя полным хозяином, "оно решилось наложить руку на все без исключения народные учреждения (гильдии, братства и т.д.), которые связывали между собой ремесленников и крестьян. Оно прямо уничтожало их и конфисковало их имущество". Государство не может допустить, "чтобы граждане образовали в своей среде союз, которому были бы присвоены некоторые обязанности государства".

То обстоятельство, что Кропоткин не спешил воспеть преимущества представительной демократии, по сравнению с абсолютизмом, объяснимо. В ту пору, когда он писал свои труды, большинство западных государств оставались довольно жестко централизованными: бурное развитие федерализма и местного самоуправления приключится лишь во второй половине XX столетия. Кроме того, — и это, быть может, еще более важно, — даже самое демократичное устройство не избавляет территориально большие государства от абсурда бюрократизации, когда "паукообразные" чиновники образуют некую самодовольную и самодостаточную сетевую касту, живущую лишь ради бесконечного самовоспроизводства...

Вольный город над вольной Невой?

Каравелла бюрократии почти непотопляема и способна подстроить свои паруса под любой, даже встречно-лобовой ветер времени. Так, под шумок разговоров о превращении "Европы наций" в "Европу регионов" тут же стала разрастаться евробюрократия, не столько заботящаяся о процессе регионализации Евросоюза, сколько о собственном институционально-функциональном благополучии…
Вообще, горизонтальная, регионалистская альтернатива вертикально-имперскому глобализму делает пока лишь самые первые, во многом неровные шаги. Локомотив этого движения — Евросоюз — столкнулся с очевидными сложностями интеграции стран и народов, находящихся на разных уровнях развития. И чем отчетливее проявляются "узкие места" евроконструкции, тем увереннее себя чувствуют "главные" европейские государства ("евроимперии"), тем значимее оказывается их роль.

И все же, начав с консенсусно-добровольного введения единой валюты, создания единых координирующих органов и попытки принятия единого Основного закона, Европа, в конечном счете, сделала решающий шаг в направлении горизонтальной интеграции регионов "через голову государств" — в пользу утверждения того "духа свободного почина и свободного соглашения", на котором зиждется историческое творчество. И если этот вектор истории возобладает — не только у бесцельно прозябающих ныне под древним кремлевским спудом невольных городов и земель РФ, но и у всего человечества, — в XXI веке появится шанс на новую великую мечту и, следовательно, на новый виток истории…

http://www.idelo.ru/405/14.html

January 27th 2019, 8:48:08 am

Ленинградский холокост как приговор режиму


Откровенный разговор о блокаде неприемлем и опасен для нынешней власти, считает историк Даниил Коцюбинский
10:38, 27.01.2019 // Росбалт, Петербург

О том, чем опасна официозная память о войнах и их жертвах, рассуждает историк Даниил Коцюбинский.

— Теме блокады и Великой отечественной войны в целом сегодня уделяется очень большое внимание. В памятные даты проводится множество мероприятий, в кинотеатрах и по телевизору круглый год показывают военно-патриотические фильмы и т. д. Тем не менее для многих молодых людей, которые уже не застали своих родственников, живших в то время, период 1941—1945 годов — такая же далекая страница истории, как, к примеру, Отечественная война 1812 года…

— Ничего удивительного в таком отчуждении от военной памяти нет. Это вполне логичный результат современной «героизированной» российской исторической политики, направленной на культ принесения себя в жертву родине. Особенно ярко данный подход заметен как раз на примере официозной памяти о Второй мировой войне. Но среди большинства молодых людей подобный культ, насколько я могу судить, сегодня не востребован.

— Казалось бы, глядя на участников Бессмертного полка, такого не скажешь…

— Участие не означает осознание, и подобные массово-праздничные мероприятия, аналогичные советским ноябрьским демонстрациям, далеко не всех участников заставляют задуматься о том, что произошло в прошлом на самом деле.

— А мы в этом отношении сильно отличаемся от других стран, воевавших во Второй мировой?

— От западных государств — очень сильно. Память о войнах и массовой гибели людей на протяжении ХХ века там претерпела значительную эволюцию. В период между Первой и Второй мировыми войнами в Европе о погибших вспоминали прежде всего как о героях, чьи жизни были отданы не напрасно. Немецкий историк и культуролог Алейда Ассаман называет такую память сакрифицированной, и в ее центре — сакральный образ погибшего героя. Такая память готовит общество к новой войне, ибо призывает народ, и в первую очередь молодежь, «быть достойными отцов-героев». Не случайно европейское поколение, выросшее на памяти этого типа (особенно в Германии), развязало новую мировую бойню.

Осознав опасность сакрифицированных форм, общество на Западе после 1945 года выкристаллизовало совершенно другой подход к памяти — скорбный, или виктимизированный. В ее основе — образ невольных жертв насилия, у которых не было шанса на выбор — ни героический, ни какой-либо иной. Их просто уничтожила некая неодолимая внешняя сила — война, геноцид, репрессии и т. д.

Сегодня, когда в Европе встречаются делегации государств, выступавших в Первой и Второй мировых войнах друг против друга, никаких салютов и военных концертов не организуют. Франция не делает акцент на том, что победила, а Германия — что проиграла. Проводятся сугубо скорбные мемориальные ритуалы. Причем если относительно Первой мировой вспоминают преимущественно павших на фронтах, то в западной памяти о Второй мировой центральное место занимает образ жертв среди мирного населения.

— Например, евреи, погибшие в результате Холокоста?

— В первую очередь. Ибо по своим масштабам Холокост — величайшая гуманитарная трагедия XX века. Но здесь важно осознать и подчеркнуть, что блокада Ленинграда — вторая после Холокоста гуманитарная катастрофа Второй мировой войны. Это был фактически геноцид ленинградцев, павших жертвой бесчеловечности сразу двух тоталитарных систем, которые совершенно бездушно отнеслись к людям, оставшимся без помощи и надежды на спасение.

С одной стороны были нацисты, сознательно блокировавшие город и рассчитывавшие, что его жители должны умереть голодной смертью. С другой — советское руководство, наплевательски относившееся ко всем, кто, с его точки зрения, не представлял ценности для ведения войны и прочих властных нужд. Квалифицированные рабочие, многие военнослужащие, часть артистов покинули город еще осенью 1941 года. Оставшиеся люди, лишенные возможности работать, получили от власти клеймо «иждивенцев». В Ленинграде это, по сути, ничем не отличалось от еврейской желтой звезды, ибо означало гарантированную мучительную смерть. Таких людей де-факто не кормили и не эвакуировали на протяжении нескольких месяцев.

Власти начали массово вывозить иждивенцев только в конце января, когда город заполнился трупами. Причем многие из тех, кто покинул Ленинград (от 100 до 300 тыс.), умерли в ходе эвакуации и позднее, от последствий дистрофии.

Поэтому ленинградский холокост — важнейший обвинительный вердикт по отношению к тоталитаризму как таковому. Не только к нацизму, но и к коммунизму, который точно так же относился к людям как к расходному материалу.

— Почему в России не может сформироваться вариант памяти, к которому пришли в Европе, и даже о жертвах ленинградской блокады мы теперь вспоминаем под грохот парада военной техники?

— Скорбная память не такая безобидная, как может показаться. Она подразумевает не просто поход на кладбище и возложение венков. Поднимается вопрос о людях, которых кто-то жестоко уничтожил. А если есть жертвы, у которых (как у голодающих в Ленинграде) не было никаких шансов выжить, — значит, есть и палачи, по чьей вине погибли эти люди.

В ситуации с Холокостом все немного «проще» — сегодняшняя Германия полностью дистанцировалась от Третьего рейха. Правда, в рамках немецкой политической культуры оказалось гораздо легче покаяться за преступления Второй мировой войны и при этом не потерять себя, чем в рамках российской политической культуры и исторической памяти.

— Наша политическая культура разве не дает шанс совершить такой шаг?

— Увы, не дает. Россия всегда — со времен Орды и Опричнины — была основана на принципе подавления человека государством. Поэтому как только появится свободный историко-мемориальный дискурс о преступлениях против человека, особенно совершенных недавно, в XX веке, неизбежно возникает вопрос: кто виноват? И главным обвиняемым окажется советское государство, правопреемником которого выступает нынешняя власть. Хотя сейчас и делаются попытки создать некий мемориальный микст «России от Рюрика до Путина», ясно, что в центре исторической политики современного российского руководства — позитивные отсылки именно к советскому прошлому. Гимн у нас советский, почти все государственнические праздники, включая профессиональные праздники силовиков, завязаны на советскую память и т. д.

Поэтому либерально-виктимизированный мемориальный процесс в России довольно быстро призовет к ответу не только сталинский режим, но и сегодняшний. Потребуется ответить на ряд вопросов. Почему вы, кремлевские сидельцы, до сих пор не дистанцировались от преступлений, совершенных вашими предшественниками? Почему с гордостью называете себя чекистами? И так далее. Это станет «началом конца» всей авторитарной российской государственной модели. А другой у России в историческом прошлом никогда не было — и вряд ли она появится в будущем. Как показывает опыт XX века, как только в России рушился авторитаризм, происходил демонтаж российского государства в целом…

— Но ведь нельзя же говорить о том, что скорбной памяти в нашем сознании совсем нет места…

— Есть — однако в меньшей степени, чем при той же советской власти, когда еще были живы миллионы людей, прошедших через военные годы. Хотя официальный формат, без сомнения, также носил героический характер, было довольно большое пространство для памяти о невольных жертвах войны — на уровне семейных воспоминаний, частных бесед и даже некоторых произведений культуры. И характерно, что именно ленинградская «Блокадная книга» Гранина и Адамовича «застолбила» место для скорбной памяти о войне в целом. Некий компромиссный афоризм был сформулирован в песне «День победы» — «праздник со слезами на глазах». Неслучайно именно она стала самой популярной.

Но сейчас даже этот советский подход выхолощен. Память разошлась по двум совершенно непересекающимся направлениям. Скорбная память существует, но не поддерживается «сверху». Ей, в свою очередь, противостоит официозный героико-патриотический, праздничный формат. По сути, идет «война двух вариантов памяти о войне».

— Получается, что трагедия каждого отдельного человека в обозримом будущем точно не станет краеугольным камнем нашей мемориальной политики. К чему приведет лет через пятнадцать-двадцать такой исключительно героизированный подход?

— Я считаю, что ситуация будет развиваться совершенно по другому сценарию. Пик своей популярности нынешний режим прошел. И чем больше людей недовольны управляющей ими властью, тем больше будет мотивов развенчать те мифы, на которых она себя утверждает, и тем больше будет востребована память, ее компрометирующая.

В результате конфликт «двух памятей» будет не ослабевать, а, наоборот, нарастать. Скорбная память о войне и блокаде несомненно имеет шанс на ренессанс, и тот интерес к разоблачению преступлений тоталитарной системы, который существовал в период Перестройки, может вернуться на фоне роста неудовлетворенностью нынешней реальностью.

Поэтому я думаю, что у нынешней героико-праздничной мемориальной политики будущее не очень длинное.

Но тут нужно учесть, что как только виктимизированный подход начнет доминировать, вся новейшая российская государственность со своими чрезвычайно силовыми сдержками и скрепами попросту посыплется. По закону домино на поверхность начнут выходить мемориальные претензии различных территорий и народов, накопленные на протяжении десятилетий и даже веков.

Поэтому если вы выступаете за то, чтобы память о блокаде Ленинграда была максимально правдивой, а значит — скорбной, необходимо понимать, что вы одновременно «копаете» и под нынешний формат государства российского. Этот выбор — драматичный, но каждому гражданину придется его сделать.

— Давайте вернемся к началу нашего разговора. Вы сказали, что для молодых людей Вторая мировая война и блокада Ленинграда перестают быть чем-то по-настоящему значимым в первую очередь из-за избыточно «героизированного» подхода. А скорбная память формирует другое отношение? Сильно ли отличается восприятие Второй мировой у тех, кто родился в XXI веке во Франции или Великобритании, от восприятия их ровесников в России?

— Я уже много лет обучаю иностранных студентов, в основном американцев. Хотя Вторая мировая не затронула территорию этой страны, память о самой войне, и особенно о жертвах Холокоста, для современной американской молодежи актуальна. Как и память о Вьетнамской войне. И, думаю, в том числе именно по этой причине я не видел еще ни одного американского студента, который бы одобрил вторжение США в Ирак в 2003 году.

Впрочем, на мой взгляд, скорбные воспоминания о жертвах войн также не могут и не должны быть вечными. Они слишком травматичны. По сути, такая мемориальная политика оправдана до тех пор, пока живы дети и внуки непосредственных участников событий, пережившие травму, — им нужны моральные компенсации.

Кроме того, виктимизированная память о войнах и тоталитаризме актуальна до тех пор, пока продолжают существовать государства, в прошлом совершившие преступления против человечности. Таким государствам регулярная «доза» скорбной памяти о войне нужна, как больному диабетом — инсулин. Правда, здесь есть опасность: «застарелая» виктимизированная память в конечном счете перестает быть живой и рискует стать во многом спекулятивной, превратиться в инструмент исторической политики…

— Получается, что у нас на «незамутненную» память о жертвах осталось не так много времени…

— Ну, все-таки поколение детей и внуков блокадников будет жить еще довольно долго. Но сам процесс неизбежен — мы, например, не можем сегодня вспоминать о татаро-монгольском нашествии или Отечественной войне 1812 года так же скорбно, как о трагедиях XX века.

— А что придет на смену? Снова героический формат — только отредактированный?

— На смену должна прийти новая политическая реальность, связанная с уходом тех акторов — великих держав, которые породили катастрофы ХХ века и продолжают порождать их сегодня (взять хотя бы войны на Ближнем Востоке). То, что многие из них называются сегодня либерально-демократическими государствами, ситуации принципиально не меняет. И до тех пор, пока эти акторы актуальны, им необходимо постоянно делать мемориальную прививку, напоминающую о том, что мировой войны не должно быть «никогда больше». В этом смысле современная Россия вызывает куда большее опасение, ибо она уже де-факто породила лозунг, легитимизирующий мировую войну: «можем повторить».

— Не могу в конце беседы не спросить — парад в центре Петербурга 27 января у многих вызвал неприятие и протест. На ваш взгляд, как мы должны вспоминать о блокаде в такие даты?

— Минутой молчания. Или свечой в окне. Это абсолютно скорбный день. А парад и «блокадная улица» с улыбающимися и раздающими кашу девушками в пилотках превращают трагедию в народное гуляние.

Беседовала Татьяна Хрулева

January 30th 2019, 4:25:13 am

Пляски на Блокаде. Эфир на Радио Свобода 29 января 2019 г.




Пляски на блокаде

29 Январь 2019

Михаил Соколов



Оппозиционные депутаты Законодательного собрания Санкт-Петербурга дискутировали с властями, как отмечать 75-летие полного снятия блокады Ленинграда: траурными церемониями или победными шествиями? Спор завершился в пользу губернатора Александра Беглова. Масштабный военный парад 27 января провели на Дворцовой площади, но без Владимира Путина. К визиту президента на Итальянской улице построили "историческую реконструкцию": была сооружена "Улица жизни" с ряжеными в форму краснощекими девицами и фланирующими взад-вперед на фоне военных грузовиков и "ежей" мужичками в псевдовоенных полушубках – этакое "народное гулянье". Воспроизвести реалии блокадной зимы 1941-42 годов, с телами умерших в сугробах и черным от гари снегом, ушлые реконструкторы, освоившие бюджет, не рискнули

Зачем власть парадно и гламурно отметила блокадный юбилей? Что происходит с исторической памятью? Обсуждают депутат Законодательного собрания Санкт-Петербурга Максим Резник, историки Борис Соколов, Ирина Щербакова, Даниил Коцюбинский, депутат Госдумы РФ от ЛДПР Андрей Свинцов, корреспондент Радио Свобода Татьяна Вольтская.

Ведет передачу Михаил Соколов.

Михаил Соколов: Я бы хотел понять, почему на самом высоком уровне решили так, с помпой отмечать эту дату.

Борис Соколов: Мое впечатление, что здесь, конечно, главную роль играет то, что Петербург, Ленинград – это родной город нашего президента. Наверное, это в данном случае главное обстоятельство, которое придало торжествам такую публичность и размах.


Видеоверсия программы
Михаил Соколов: Татьяна, как вам видится вся эта дискуссия, которая происходила в вашем городе, несколько месяцев назад это началось?

Татьяна Вольтская: С осени, когда узнали о параде, начали, конечно, кричать люди против. Потому что понятно, кто хоть ненадолго задумывался о том, что такое блокада, как-то понимает, что весь этот ужас, все эти смерти, причем страшные, тяжелые смерти, черный рынок, людоедство, предательство, вот эти почти 900 дней пытки беспримерной, когда умирали дети, когда умирали старики, когда люди были часто поставлены перед страшным выбором, который не дай бог никому испытать: спасать одного ребенка или двух, а кого из двух, и так далее. Все эти речи, совершенно понятно, что тут надо было как-то совершенно иначе об этом вспоминать.

Почему еще надо было говорить о страданиях? Потому что мы все чувствуем, что мы об этом почти не говорили. Даже тот музей, который возник в 1944 году, был через пять лет разгромлен, он все равно не мог в полной мере эти страдания отразить. Я вчера говорила с блокадницей Верой Викторовной Соминой, у которой мать была первым экскурсоводом этого музея, которая, естественно, знала Льва Ракова, первого директора этого музея, который отсидел за свою инициативу создать такой музей. Те самые дневники Юры Рябинкина, говорила мне Вера Сомина, того самого мальчика, на которого Гранин обращал большое внимание, просто мальчик писал дневники о том, как умирают, как семья его покидает, как у него нет сил ехать, как мать выбрала спасти сестру, а не его, в то же время себя обвиняет, что он украл у семьи лишнюю крошку хлеба. Вера Сомина говорила мне, что такой дневник невозможно было представить в том первом музее. Наша задача как раз дать эту возможно более полную картину – это было бы просто честно, это было бы просто правильно по отношению к тем людям, к моему деду, погибшему от голода в блокаду, к моему второму деду, который провел всю блокаду военным врачом в двух госпиталях, один их которых разбомбили. Здесь практически у каждого есть такие родственники. Кто приехал сюда, очень часто у людей возникает интерес.

Мы знаем, что город был окружен и люди гибли, но как происходило это, как работали заводы, как люди не просто получали хлеб по карточкам, они их покупали в этих очередях. То есть есть масса вопросов у людей: каким бензином заправлялись машины, которые отправлялись по Ладожскому озеру, по "дороге жизни", которую Лихачев зовет "дорогой смерти". Вот об этом надо было говорить, об этом надо было вспоминать.

Парад все-таки – это дело помпезное, дело веселое, это показать силу свою прежде всего. Чиновники просто давили, мне кажется, здесь даже не в Путине дело, потому что я думаю, что Путин, наверное, должен что-то чувствовать и должен понимать, что такое блокада, потому что его родственники ее испытали. Но просто вся эта чиновничья машина, которая сейчас направлена на формирование ура-патриотизма, на милитаризацию всего и вся, она уже катится, этот вал просто не остановить.


Я была с младшим сыном на "Улице жизни", справедливости ради надо сказать, что там есть один объект, который нам понравился, – это вдоль Дома радио идут такие баннеры с фотографиями, коллажи современной улицы и в нее как бы вмонтирована фотография блокадного времени. Это очень сильное впечатление производит. Да, бомба, да, развалины, да водозабор на ледяной улице, но все равно, конечно, никаких погибших людей на улице. Один раз или два появляются саночки с мертвым человеком, которые везут. Все-таки фотографий, которые бы показывали ужас, а блокада – это ужас, эти фотографии, они есть, я их там не увидела.

Михаил Соколов: Дадим слово депутату Максиму Резнику, который, я так понимаю, с этой машиной, о которой Татьяна говорила, пытался сразиться. На ваш взгляд, почему это столкновение, сражение, попытка воззвать к разуму не возымела действия?

Максим Резник: Во-первых, если говорить о сражении, то сражение света и тьмы, просвещения и дремучести – это ежедневная история, всегда это происходит, эта борьба будет продолжаться и дальше. Но почему не возымело действия? Потому что я абсолютно убежден, что люди, которые принимают сегодня решения, они дремучие. Они не плохие, они просто не понимают, что они делают, что предлагают. Люди совершенно оторванные от той реальности, о которой сейчас говорила Татьяна. Это просто дремучие люди – это результат отрицательной селекции, когда интеллект вообще не был востребован при продвижении по карьерной лестнице все последние годы. Мы построили феодальную систему, в которой востребовано прежде всего умение подчиняться.

Михаил Соколов: Почему губернатор Беглов с такой злобой решил лично против вас выступить, сказал, что вы говорили якобы, что надо было сдать город фашистам? Причем это публично, на открытии Музея блокадной медицины. Я так понимаю, что он неправду сказал?

Максим Резник: Вы правильно понимаете, конечно, это все от и до неправда. Мы сейчас готовим обращение в суд, эта история сложная, но мы однозначно это сделаем. Вопрос задавать мне довольно бессмысленно, у нас голова с ним по-разному устроена. Это опять вопрос о дремучести, глубина дремучести не изведана нами, мы не можем понять – как. Наверное, он так воспринимает всех, кто не вылизывает, кто не попадает под эти критерии "чего изволите", которые так востребованы были все эти годы и продолжают оставаться. Мы как враги, те, кто не согласен, кто смеет сомневаться. На самом деле даже смешно говорить о каких-то моих высказываниях, по либеральным меркам я человек, достаточно консервативно относящийся к вопросам, связанным с историей блокады, просто как историк. Об этом сегодня "Новая газета" очень хорошо написала, что меня можно было бы скорее обвинить в том, что я недостаточно либерален в этих вопросах, но никак не в том, что сказал господин Беглов.

Вообще, конечно, все это очень мерзко выглядит, в этой истории мерзко все. Человек не слушает критику, сбегает из парламента, а потом за спиной оскорбляет. Потом они пытаются все это спрятать, как нагадили в углу и накрыли бумажкой в надежде, что никто не узнает. Все это отвратительно, конечно. Главное, что на этой теме. Могу сказать, что когда я буду в суд подавать, я, конечно, буду требовать опровержений, извинений, но никакого морального ущерба. Ущербен Беглов. Жаль, что он этого не понимает в силу своей дремучести.

Михаил Соколов: Ирина, хочу вас спросить как человека, который занимается в "Мемориале" общением с молодежью, со школьниками, у вас образовательные программы: у вас есть ощущение, что вы сталкиваетесь с какой-то государственной политикой, у вас есть одна политика памяти, а есть другая государственная политика, которая пытается сформировать некое поколение такого не то что милитаризма, но государственничества?

Ирина Щербакова: Во-первых, мы все, я думаю, с этим сталкиваемся с начала 1995 года, если быть совсем честными. Потому что еще в ельцинскую эпоху это был такой возврат к старым советским нормам, таким формам праздничным, героическим, парад в круглую дату и так далее. Но, конечно, совершенно несравнимо все, что произошло впоследствии.

Конечно, война, я думаю, мы тут повторяем все, что мы уже как мантру, многие историки, культурологи говорим в течение довольно долгого времени, война превратилась не в историческое событие и не в исторический факт, не с человеческой стороны трагедию страшную, как сейчас в эти дни, когда мы вспоминаем о блокаде, а война превратилась в элемент какой-то веры в наше героическое прошлое. А если это вера, то никакие факты не действуют, мы уже сто раз с вами слышали, как наш министр культуры Мединский прямо говорит, что факты ему совершенно неинтересны, пусть они десять раз говорят, что было с этими героями, что было с панфиловцами, ему это совершенно неинтересно. Потому что есть миф, и мы должны в этот миф все верить, потому что это икона, а на иконе не должно быть никаких пятен, никаких изменений.

Это, конечно, даже по сравнению с советским временем, когда все это происходило, там все время пересекались в советское время или параллельно существовали, противоречили друг другу две памяти, условно скажем. Потому что были миллионы людей, которые все равно знали на своем собственном опыте, как это было. Мы начинали наш школьный конкурс 20 лет тому назад "Человек в истории. Россия ХХ век". Две главные темы в семейных судьбах, в судьбах людей – это раскулачивание, коллективизация, голод в самых разных формах, который сопровождал первую половину ХХ века, и война. Конечно, тоже существовал старый советский взгляд на войну, но все-таки были живы свидетели. Они впервые заговорили.

Я помню, девочка очень искренне писала: "Я деду говорю: расскажи мне, ты был там три года, ты весь израненный, расскажи мне про войну, а ты мне только про какую-то грязь, про какого-то козла, которого вы поймали и убили, про какие-то вши". Она совершенно искренне писала. Но этому противостояла вырвавшаяся тогда наружу прерванная немота людей, которые никогда ни о чем не рассказывали. Даже в советскую эпоху что-то прорывалось, безусловно, а тут они успели рассказать. То, что они рассказывали, то, что школьники успели записать, – это просто немыслимо в нынешней категории политики.

Конечно, то, что происходило потом с памятью о войне, то давление на учителей, на школу, можно сказать, что сменилось почти два поколения, конечно, мы видим результаты. Потому что это превратилось в очень сильной степени в такое совершенно выхолощенное, формальное событие, в рассказ, который выстроен по одной и той же кальке, по одним и тем же лекалам. Мы говорим о ленинградской блокаде, у нас каждый год оттуда все равно идут какие-то совершенно другие работы, то дневник найдут на помойке совершенно фантастический, то история какого-нибудь предмета, шкафа, который пережил блокаду и все на свете, что помнит этот шкаф. Из одних только рецептов страшных мы могли бы составить целую такую книгу, что можно есть и что нельзя есть, и что люди ели, потому что им нужно было просто есть.

Михаил Соколов: Даниил, вы недавно писали или беседовали с "Росбалтом", у вас там четко совершенно мысль: нынешняя власть не хочет правды о войне. Вы можете четко, ясно и коротко нам сказать, почему, в чем ее цель? В конце концов, война была давно, а власть занята другими совсем войнами?

Даниил Коцюбинский: Мне кажется, ответ здесь очевиден. Дело в том, что вся идеология современного российского государства, всей пропагандистской машины зиждется на фундаменте героизированной и мифологизированной памяти о Второй мировой войне, которую у нас в стране по-прежнему называют Великой Отечественной, чтобы замолчать тот факт, что первые два года Советский Союз находился де-факто на стороне Гитлера.

Действительно Вторая мировая война для Советского Союза распадается на две части: когда он был по сути дела подельником Гитлера, а затем когда вынужденно перешел на сторону его противников. Так вот, то, что память мифологизирована, – это подтверждает сам Мединский, министр культуры, куратор всей этой политики. Поэтому я здесь не очень согласен с высказанным тезисом о том, что в основе такой бесчеловечной, антигуманной версии памяти о войне, которую демонстрируют российские чиновники, российское руководство, лежит их дремучесть. Не в этом дело, конечно же, не в дремучести, а как раз в очень четком понимании того факта, что если начать демонтаж героизированной, мифологизированной памяти о войне... Кстати сказать, любая героико-триумфальная память о трагедии всегда практически абсолютно лжива, любой героический миф, как только его начинаешь деконструировать, он всегда тут же рассыпается в прах, в отличие от скорбной памяти о трагедии, от скорбной памяти о войне, о репрессиях, о геноциде, скорбная память гораздо ближе к правде, а героическая, героизированная память о войне всегда сказочная. Именно поэтому, кстати сказать, ее легче использовать в пропагандистских целях, она меньше травмирует общество, она больше общество мобилизует. Но вопрос, на что она его мобилизует? Лживая героизированная память о войне мобилизует общество, как правило, на две вещи – на иррациональную лояльность действующей власти, причем, как правило, власти авторитарной, потому что именно такая власть нуждается в героическом нарративе в первую очередь. Во-вторых, мобилизует общество на готовность к новой войне. Этот лозунг, который стихийно родился, "можем повторить", в ходе путинских апгрейдов героико-триумфальной памяти о Второй мировой войне, он как раз и свидетельствует о том, что общество отрезонировало на этот посыл.

Поэтому здесь закономерность очень четкая и железная: власть ни в коей мере не хочет допустить начала серьезного разговора о тех преступлениях, которые совершал советский тоталитарный режим по отношению к своему народу. Блокада здесь может быть наряду с Большим террором, с репрессиями 1930-х годов – это такой вердикт обвинительный по отношению к тоталитаризму коммунистическому, которому сложно что-то противопоставить, если рассказывать о блокаде правду.

А теперь давайте посмотрим, в отличие от Германии, которая полностью дистанцировалась и политически, и институционально, и идеологически от Третьего рейха, хотя формально Германия существует по-прежнему как государство со столицей в Берлине, так вот для Германии в этом смысле скорбный, трагический концепт памяти о войне, о Холокосте, о своей вине в этой войне, он естественен, он не разрушает Германию изнутри. Потому что современная Германия с той Германией не имеет ничего институционально, идеологически общего.

Посмотрите на современную Россию, она как на костылях держится за эти скрепы советские, даже не имперские. Хотя пытались наши пропагандисты выстроить большой имперский нарратив, начиная чуть ли не от Рюрика и кончая Путиным. В действительности же не пожертвовали ни 23 февраля, ни гимном (гимн восстановили даже советский), ни Днем чекиста, ни всеми остальными праздниками советскими. То есть "советская память", триумфально-героическая память о Советском Союзе – это основа лояльности общества власти. Поэтому как же здесь можно допустить хотя бы начало честного скорбного дискурса о преступлениях советской власти, правопреемниками которой являются и де-факто, и такими себя называют нынешние правители!

Когда здесь говорилось о том, что Путин якобы должен чувствовать, что память о блокаде должна быть не героической, а скорбной, я с этим абсолютно не согласен. Я думаю, он изначально и был инициатором того, чтобы в Петербурге прошел парад на Дворцовой площади, и он бы принимал этот парад. Если бы не раздалось такое количество голосов против, так бы и было. А так получилось, что в последний момент Путин как человек с довольно развитой интуицией, он почувствовал, что лучше не светиться, потому что слишком много было сказано горьких слов по поводу этой инициативы, в первую очередь, со стороны блокадников, а в конце концов, даже на Западе стали появляться публикации, которым сложно что-то возразить, если не переходить на какую-то парламентскую брань, как перешли наши депутаты Совета Федерации и Госдумы.

Поэтому здесь, на мой взгляд, все достаточно очевидно, российская власть будет сопротивляться скорбной и трагической памяти о Второй мировой войне и блокаде, в частности, до тех пор, пока нынешняя власть существует. Как только общество все-таки сможет перейти в контрнаступление, а я надеюсь, что такое реально, потому что мы видим даже по сегодняшним событиям – общество сопротивляется.

По сути дела, идет мемориальная война, она началась еще при советской власти, потому что живая память о войне всегда была, но только она была на уровне семейных преданий, частных разговоров. В период Перестройки она стала прорываться в публичное пространство. Кстати сказать, именно поэтому Советский Союз и зашатался, в том числе и потому, что власть допустила возможность критики себя в прошлом. Вот какой урок вынесли нынешние правители: нельзя допускать возможности критиковать сталинизм. Потому что как только ты начинаешь критиковать сталинизм, тут же один шаг до критики ныне существующей военно-полицейской машины и всей государственности в целом.

До сих пор продолжается это сражение мемориальное, люди, которые помнят эту войну, а также их дети и отчасти их внуки, три поколения, которые образуют фундамент живой памяти о событии (а война, гибель ленинградцев – это, конечно, приравнено может быть к событию под названием "геноцид"), вот эта память в трех поколениях является живой. Пока эти люди живы, те, кто жил в Ленинграде и помнят это, затем их дети и внуки, эта война будет продолжаться, война в святом смысле, то есть сопротивление лжи, которая обрушивается на общество сверху. Я почти уверен в том, что в конечном итоге общество победит. Это значит, что государству придется не только в сфере памяти о блокаде себя очень сильно скорректировать, но и вообще в целом произойдет рано или поздно его демонтаж на базе нового мемориального дискурса о войне, блокаде, репрессиях и вообще всех преступлениях эпохи ленинизма-сталинизма, произойдет очень сильное переформатирование российского государства в целом. Именно поэтому такое сильное значение придают сегодня в том числе этим мемориальным датам и их формам российские власти.

https://www.svoboda.org/a/29739818.html

Полный текст будет опубликован 30 января.

February 14th 2019, 2:46:51 pm

Афганская война в фактах, свидетельствах и оценках. (Окончание)


Аналитическое калейдоскоп-эссе, посвященное 25-летию вывода советских войск из Афганистана. (Опубликовано 18.02.2014 г.)

Начало: https://kotsubinsky.livejournal.com/418230.html




Оценки историков


«К концу 1983 года стало очевидно, что возникла в Афганистане тупиковая ситуация… Потери большие, движения никакого (по разрядке обстановки), оппозиция ни на какие встречные шаги не шла. Линия руководства Афганистана того времени не отличалась гибкостью…»
(http://afgankr.spb.ru/ru/obz/06.html)

Голос эпохи. Октябрь 1983

«…Быстрыми темпами развивается столица демократического государства Афганистана – Кабул.
…Решение жилищной проблемы городские власти связывают с успешной работой Кабульского домостроительного комбината, созданного несколько лет назад с помощью Советского Союза. В будущем облик Кабула сильно изменится. Будут построены новые школы, больницы, магазины. Появятся в городе и дома повышенной этажности».
«Успехи строителей», Кабул (Соб.корр. «Правды»). «Правда», 19.10.1983

«…В освобожденных от мятежников кишлаках восстанавливается государственная власть. Уставший от террора душманов народ может трудиться спокойно…»
Подполковник Скрижалин. Кабул, 8 октября. «Конец бандитского логова». «Красная звезда», 11.10.1983



Оценки историков

«В 1983 году стало ясно, что принятый годом ранее «Закон о воде» фактически ничего не дал крестьянам… Вооруженные формирования моджахедов вновь пополнялись теми, на чью поддержку рассчитывали власти Демократической республики Афганистан…»
Афганистан 1983 год... http://madcap.kherson.ua/afghanwar/marki/83.htm

«Афганцы с неожиданным упорством стали сопротивляться иностранным интервентам. Различные народности, от пуштунов и таджиков до узбеков и хазарейцев, нашли общую платформу в сопротивлении, которое вдохновлял, прежде всего, ислам. И им оказывали помощь со всех частей света: из США и Европы, из Пакистана и из Китая».
http://palm.newsru.com/russia/27dec2004/afganis.html

«В январе в Мазари-Шарифе была похищена группа советских специалистов. Только через месяц их удалось освободить, при этом шестеро погибли.
В мае в ущелье Ганджгал провинции Кунар погибла группа спецназовцев из шестнадцати человек.
Сохранялась сложная обстановка в зоне «Центр» (провинции Кабул, Парван, Каписа, Логар и Вардак), провинциях Кунар и Нангархар.
В конце июля душманы предприняли попытку блокады Хоста, стремясь «прорубить окно» для переброски из Пакистана людей и оружия…
В сентябре в сводках чаще всего упоминается провинция Лагман.
К зиме боевые действия активизировались в районе Суруби и Джелалабадской (Нангархарской) долины…
В 1983 году Советский Союз потерял в Афганистане жизни тысячи четырехсот сорока шести советских граждан».
Афганистан 1983 год... http://madcap.kherson.ua/afghanwar/marki/83.htm

«…В Советском Союзе представители военкоматов запрещали родителям павших солдат не только вскрывать на кладбищах запаянные цинковые гробы, но и рассказывать знакомым, где именно погибли их сыновья. Невероятно, но факт: подавляющее большинство слушалось!»
Артем Кречетников, Би-Би-Си. «Вьетнам Советского Союза». Каждый год войны в Афганистане стоил СССР в среднем $3 млрд.
http://ru.zib.com.ua/article/1185542077801/



Другой голос эпохи

«Верующие из СССР сообщают.
Многих наших юношей-христиан, призванных на службу в армию, …избивают, а трех братьев: В.Ф. Друка (Н-Маринешты, Молдавия), В.И. Музыку (г.Умань, Черкасской области) и Д.В. Корниенко (Журовка Черкасской области) - привезли домой мертвыми как трагически погибших. Солдат-христианин В.Ф. Друк, за два месяца до окончания службы был убит ударом ножа в сердце одним из солдат. По свидетельству родителей Музыки, при отправлении из военкомата на военную службу их сыну угрожали: "Живым ты домой не возвратишься"…»
«Русская Мысль». Париж, 16.12.1982 г. http://old.russ.ru/ist_sovr/express/1982_51-pr.html

Оценки историков

«…Большинство экспертов считают, что именно афганская война породила в России массовую наркоманию.
Бывший высокопоставленный сотрудник транспортной милиции Михаил Байков рассказал: из Кабула на фармацевтическую фабрику в Душанбе регулярно доставляли марихуану для медицинских целей. В 1983 году один из транспортных самолетов непонятно зачем залетел во Внуково. Через несколько часов он отправился в пункт назначения, но М.Байков и его коллеги установили, что часть тюков общим весом 250 кг была выгружена.
Несмотря на строгости андроповского времени, так и осталось неизвестным, кто распорядился оставить в столице четверть тонны наркотиков и куда они делись.
В наши дни Афганистан стал главным мировым производителем героина. По оценкам российской Государственной службы по контролю за оборотом наркотиков, оттуда поступает около 90% «белой смерти», потребляемой в России».
Артем Кречетников, Би-Би-Си. «Вьетнам Советского Союза». Каждый год войны в Афганистане стоил СССР в среднем $3 млрд.
http://ru.zib.com.ua/article/1185542077801/

Другой голос эпохи

«В подробном докладе американскому Конгрессу и Организации Объединенных Наций Соединенные Штаты вновь обвинили Советский Союз в использовании химического и бактериологического оружия.
Во вступлении к этому докладу государственный секретарь США Джордж Шульц указывает на циничное игнорирование Советским Союзом международных законов. Совместно со своими союзниками, - пишет Шульц, - СССР продолжает вести химическую войну в Лаосе, Камбодже и Афганистане… Мировая общественность не может хранить молчания перед лицом таких человеческих страданий"...
«Русская Мысль». Париж, 16.12.1982 г. http://old.russ.ru/ist_sovr/express/1982_51-pr.html

Оценки историков

«…Советский Союз пережил свой Вьетнам, а Михаил Горбачев назвал оккупацию "кровоточащей раной". 15 февраля 1989 года последний советский солдат ушел с афганской земли…»
http://www.newsru.com/russia/27dec2004/afganis.html

«Итог был горьким: более миллиона афганцев погибли, а 5,5 миллиона были изгнаны со своей родины. Официально потери СССР составили 15 тысяч человек. Но на самом деле цифры, наверное, были гораздо больше…»
http://palm.newsru.com/russia/27dec2004/afganis.html

«По данным сборника «Россия и СССР. Потери в войнах XX века», 15051 военнослужащий погиб, 53753 человека стали инвалидами, 417 пропали без вести (130 впоследствии вернулись из плена). Количество жертв среди афганцев невозможно подсчитать даже приблизительно…»
Артем Кречетников, Би-Би-Си. «Вьетнам Советского Союза». Каждый год войны в Афганистане стоил СССР в среднем $3 млрд.
http://ru.zib.com.ua/article/1185542077801/

«Комендант одного из советских концлагерей, находящихся вблизи Кабула, …заявил журналисту парижской газеты «Русская мысль»: "…мы оставим в живых только 1 миллион афганцев - этого будет достаточно, чтобы построить социализм" (номер от 5.02.81 г.)...»
Вас. Беразак. Афганский смерч. Очерк неоконченной войны.
http://www.forum-su.com/topic60416.html

«В Афганистане на территории бывшей советской военной базы к северу от Кабула обнаружена подземная тюрьма, в которой похоронены сотни заключенных...
…тюрьма относится к периоду проведения советской операции в Афганистане. Ее местонахождение показал 70-летний афганец, работавший на базе водителем и недавно вернувшийся в страну.
К настоящему моменту обнаружены 15 камер с несколькими сотнями тел…У многих погибших связаны руки и завязаны глаза. Скорее всего, заключенные были похоронены заживо».
Лента.ру со ссылкой на http://news.bbc.co.uk/2/hi/south_asia/6273910.stm

Голос эпохи. Октябрь 1983

«Больше тонны весит посылка с подарками, собранными… для детей дружественного Афганистана. Своими руками вологодские ребята готовили поделки в школьных мастерских, вязали носки, варежки и шапки. На средства, заработанные на пионерских субботниках, было приобретено немало школьных принадлежностей. Многим маленьким афганцам из провинции Кунар уже знакомо слово «Вологда». Минувшей весной, к пятилетию апрельской революции в город Асадабад пришла первая такая посылка от юных вологжан…»
«Афганским сверстникам», Вологда. (корр. «Правды» Ю. Жигайлов). «Правда», 19.10.1983

«Афганская война 1979-1989 г.г. выделяется… как самая длительная и самая бесславная война Советского Союза…»
Вас. Беразак. Афганский смерч. Очерк неоконченной войны.

March 3rd 2019, 2:55:58 am

В чём ущербность феминизма и не только его


Глядя на эту картинку из старой газеты, я понял, как проще всего объяснить, в чём ущербность любого правозащитного дискурса, декларирующего запреты и предписания. 


Все эти идеологии оперируют — как ключевым — понятием справедливости/несправедливости. Но известно, что догмат о справедливости - самая верная дорога к рабству. Ключевой категорией догмата о свободе является не справедливость, а честь. На это можно возразить: "Ну, как же! Ведь угнетение всегда оскорбительно! Ведь слабые борются именно за то, чтобы сильные не только их не угнетали, но и не оскорбляли!" Однако, вот это "но и" - и есть ловушка.


В сфере морали можно бороться можно только за сохранение чести.


А если так, то методы борьбы не могут быть недостойными. Они не могут сами по себе отрицать право человека на честь и достоинство.


То, что мы видим на картинке, - это не безобидная игра в снежки. Это называется "травля". Когда многие гнобят одного, не оставляя ему шанса на сохранение лица. Так общество поступило с Хаврви Вайнштейном и многими другими.


И потому такие методы не могут считаться морально допустимыми. 


Оптимальная модель защиты чести и достоинства - дуэль. Ты вызываешь обидчика на поединок. Словесный или боевой - неважно. Но ты даешь ему шанс либо уклониться от поединка и тем признать себя морально неправым, либо согласиться и выдержать непосредственный напор (словесный либо физический) твоих моральных претензий. В любом случае - это дело двоих: обидчика и того, чья честь задета (или его защитника - "рыцаря", но тоже одиночки, а не "группы товарищей"). И в этом случае у обидчика сохраняется выбор. А значит, свобода. А значит, шанс на сохранение чести - через принесение публичных извинений или через открытые объяснения с тем, кто счёл себя обиженным.

Но там, где идеология лишает человека выбора: как поступать, как говорить, как думать, - где она начинает оперировать категориями "верного" и "неверного" ("справедливого" и "несправедливого"), а не "честного" и "нечестного", где начинает бомбардировать "обидчика" позорными этикетками и проклятиями со всех сторон, дружно валять его в перьях и дёгте, - она становится злом.


И так - со всеми идеологиями без исключения. 

April 27th 2019, 10:28:36 am

Почему Распутина так ненавидели?


«Дилетант», май 2019, с. 10-17

Текст статьи

Почему Распутина так ненавидели?

То, что в основе антираспутинской истерии лежало коллективное безумие всей образованной России последних предреволюционных лет, невольно признавали сами герои тех далёких событий. Правда, похоже, так до конца и не отдавая себе в этом отчёта.



Вот, например, как оценил политические последствия убийства Григория Распутина в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года группой «идейных монархистов» экс-председатель IV Думы Михаил Родзянко (к слову, лично их вдохновлявший на «подвиг»):

«Вне всякого сомнения, что главные деятели этого убийства руководились патриотическими целями. Видя, что легальная борьба с опасным временщиком не достигает цели, они решили, что их священный долг избавить царскую семью и Россию от окутавшего их гипноза. Но получился обратный результат. Страна увидала, что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желаемым результатам. …Результатом шума, поднятого возле этого дела, было то, что террористический акт стал всеми одобряться, и получил внутреннее убеждение, что раз в нем участвовали близкие к царской чете лица и представители высших слоев общества, — значит, положение сделалось безвыходным…»

Как нетрудно понять, перед нами – отнюдь не извечное российское «хотели как лучше, а получилось, как всегда», а что-то вроде массовых бредовых галлюцинаций. Когда людям вдруг мерещилось то, чего на самом деле не было: «Распутин – немецкий шпион, влекущий Россию к гибели», и не замечалось то, что на самом деле грозило скорым и неминуемым крахом: революция и обвал власти во время тяжелейшей войны.

Что же стало причиной столь фатального помутнения сознания самых просвещённых и, казалось бы, рационально мыслящих классов, притом независимо от их политических пристрастий – начиная от ультра-монархистов, продолжая правоцентристами и кончая оппозиционными радикалами?

«Царь ненастоящий!»

А причиной было то, что на протяжении почти десяти лет перед тем российская общественность чем дальше, тем глубже погружалась в политическую фрустрацию, порождённую итогами революции 1905-07 г. В конце концов эта фрустрация перешла в общенациональный психоз, не только толкнувший представителей высших классов на совершение отвратительного и абсолютно абсурдного убийства «преступного старца», но и опрокинувший вслед затем всю страну в новую, ещё более страшную, чем в первый раз, революционную бездну…

Но почему Первая русская революция, вроде бы, породившая в целом успешные аграрную и думскую реформы, не привела хотя бы на время к всеобщему успокоению?

На первый взгляд, дело было в том, что итогами этой революции не был доволен в России практически никто. Монархисты и сам царь мучительно скрежетали зубами при одной мысли о том, что самодержцу пришлось пойти на конституционную сделку с «бунтовщиками». Либералы более или менее громко возмущались тем, что эта сделка оказалась «слишком половинчатой». Социалисты же негодовали, поскольку революция 1905 года не увенчалась свержением «эксплуататорских классов» и созданием «республики трудящихся». Правоцентристы же – единственные, которые поначалу были настроен оптимистично, очень быстро разочаровались в способности правительства проводить весь комплекс обещанных реформ и тоже принялись всё громче брюзжать.

Однако все эти причины кажутся решающими, повторяю, лишь на первый, поверхностно-партийный взгляд. Ибо в основе всех вышеупомянутых идейно разновекторных недовольств лежало нечто фундаментально общее для них всех. А именно, то, что в результате Первой русской революции страна лишилась «настоящего царя». Или, говоря языком современной политологии, «легитимной власти».

Дело в том, что Николай II, чей авторитет неуклонно падал практически с первых же дней вступления на престол в 1894 году, после подписания Манифеста 17 октября 1905 года окончательно и бесповоротно превратился, с точки зрения российской традиционной легитимности, в «пустое место». А именно, в «самодержца», не способного «самого себя держать» и нуждающегося в публичной поддержке «снизу».

Причём сертификат «неполного соответствия» Николай II получил не из рук автора Манифеста 17 октября С.Ю. Витте, не от фрондёрских первых двух Госдум и не от революционных рабочих, солдат и крестьян, – а, как это ни может показаться парадоксальным, от правоверных монархистов.

Ничто – даже сам Манифест 17 октября (напомню, провозгласивший основные гражданско-политические свободы и обещавший впредь не издавать законов без согласия Государственной думы, которую, правда, еще только предстояло избрать) – так грубо и зримо не возвестило о произошедшей делегитимации самодержавия, как приключившиеся на следующий же день послед подписания Манифеста черносотенные погромы. Монархисты, до того момента свято уверенные в том, что российский самодержец в состоянии сам, богом данными ему силой и властью подавить любой бунт и удержать свою неограниченную власть в целости и неприкосновенности, – после подписания конституционного манифеста дружно и повсеместно кинулись «спасать» неожиданно осевшее самодержавие. При этом само название ультра-монархистов – «черная сотня» – символически отсылало ко временам Смуты начала XVII века, когда в России самодержавной власти вдруг не стало и когда её – согласно популярной легенде – своими силами воссоздали «снизу» простые русские люди – обитатели «чёрных слобод» во главе с нижегородским купцом Козьмой Мининым.

И хотя сам Николай II приветствовал активность черносотенцев (и на приёме делегации Союза русского народа 23 декабря 1905 года даже прикрепил себе и наследнику Алексею серебряные, украшенные голубой эмалью, членские знаки Союза), появление в стране многочисленных ультра-монархических партий и течений реваншистского толка (требовавших немедленной отмены Манифеста 17 октября) как бы давало сигнал: прежнего самодержавия больше нет, его надо восстанавливать заново!

Таким образом, после издания октябрьского Манифеста в России больше не осталось политических сил, не только на словах, но и на деле признававших Николая II «настоящим самодержцем». Все политические силы превратились в группировки лоббистов, стремившихся наполнить «пустое место», в которое превратился по факту император, собственным «правильным контентом».

Крайне правые вознамерились активно воздействовать на Николая II, чтобы вернуть ему самодержавную волю и вдохновить на реставрацию самодержавного полновластия.

Правоцентристы решили, что сумеют конструктивно влиять на «пустого самодержца» через наполненного «правильной программой» премьер-министра П.А. Столыпина.

Либеральные радикалы засели в оппозиционные траншеи, обстреливая оттуда императора агитационными снарядами с угрозами новой революционной стихии, если стране не будет дарован полноценный парламентаризм.

И вот, когда каждая из политических партий приготовилась к большой битве за влияние на царя, вдруг оказалось, что все они в своих расчетах обманулись, ибо царь «уже занят», поскольку близ трона прочно окопался неказистый с виду фаворит – «грязный мужик», воля которого значит для Николая II больше, чем воля любой политической силы или лоббистской группы. Это и стало истинной причиной жгучей ненависти практически всей российской общественности к «роковому старцу», за которым, как за потайной дверью, император скрывался от тех, кто рассчитывал на него «давить» и его «направлять».

Сами политические активисты, впрочем, этого, как кажется, не создавали и стремились найти более «объективные», чем их собственное стремление де-факто «управлять царём», объяснения того, почему они ненавидят Распутина.

Черносотенцы напирали на то, что проклятый «хлыст» своей преступной близостью к трону по сути парализовал здоровую деятельность Святейшего Синода и тем самым подрывал вековой авторитет самодержавия в целом, обрекая Россию на крушение её государственных основ:

«Доколе, в самом деле, святейший синод, перед лицом которого уже несколько лет разыгрывается этим проходимцем преступная трагикомедия, будет безмолвствовать и бездействовать?.. Где его “святейшество” [обер-прокурор Синода], если он по нерадению или малодушию не блюдет чистоты веры церкви Божией и попускает развратному хлысту творить дела тьмы под личиной света? Где его “правящая десница”, если он и пальцем не хочет шевельнуть, чтобы извергнуть дерзкого растлителя и еретика из ограды церковной?», — возмущался крайне правый православный миссионер и религиозный философ Михаил Новосёлов в начале 1912 г.

«…я с чувством глубочайшей горечи наблюдал день ото дня упадок авторитета и обаяния царского имени в войсковых частях, и — увы! — не только среди офицерской, но и в толще солдатской среды, — и причина тому одна — Григорий Распутин», — записал черносотенец Владимир Пуришкевич вскоре после того, как принял участие в убийстве Распутина.

О то, что Распутин своим безобразным поведением разрушает авторитет монархии, писали и правоцентристы, добавляя к этому упрёки «старца» в том, что он мешает России двигаться по пути прогресса (намеченного Столыпиным):

«Господа, тяжелые и жуткие дни переживает Россия, глубоко взволнована народная совесть. Какой-то мрачный призрак средневековья встал перед нами. Неблагополучно в нашем государстве: опасность грозит нашим родным святыням но где же они, охранители этих святынь, святыни алтаря и святыни трона? Почему безмолвствует голос иерархов? Почему бездействует государственная власть?»; «Хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство… Вы все знаете, какую тяжёлую драму переживает Россия… В центре этой драмы — загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темноты веков, странная фигура в освещении XX столетия… Какими путями достиг этот человек центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются внешние носители государственной и церковной власти… Григорий Распутин не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда…? Антрепренёры старца! Это целое коммерческое предприятие! Никакая революционная и антицерковная пропаганда за многие годы не могла бы сделать того, что Распутин достигает за несколько дней…» — гремел в январе-марте 1912 г. с думской трибуны октябрист Александр Гучков.

«Так или иначе, но начало разложения русской общественности, падение престижа царской власти, престижа и обаяния самой личности царя роковым образом связаны с появлением при русском Дворе и его влиянием на жизнь Двора Григория Распутина», — горестно констатировал, уже находясь в эмиграции, октябрист Михаил Родзянко.

«Есть страшный червь, который точит, словно шашель, ствол России, Уже всю середину изъел, быть может, уже нет и ствола, а только одна трёхсотлетняя кора ещё держится... И тут лекарства нет... Здесь нельзя бороться... Это то, что убивает... Имя этому смертельному: Распутин!!!», — отчаянно восклицал, вспоминая свои предреволюционные переживания, ещё один политэмигрант – русский националист Василий Шульгин.

Левые либералы видели «корень зла» Распутина, прежде всего, в том, что он протаскивал на самый «верх» реакционных и некомпетентных ми нистров, а также в том, что – особенно в годы войны – через него в правительство проникали безответственные влияния и коррупция:

«За счет царя с этого времени на первый план выдвинулась царица. Единственная "мущина в штанах", она принимала министерские доклады и все более уверенно входила во вкус государственного управления. Распутин льстил ей сравнением с Екатериной II. Разумеется, в государственных делах она понимала еще меньше, нежели император в военных… Двор замыкался в пределы апартаментов царицы и "маленького домика" верной, но глупой подруги царицы, Анны Вырубовой. Над ними двумя царил Распутин, а около этого центрального светила группировались кружки проходимцев и аферистов, боровшихся за влияние на Распутина…»; «Все они составляли средостение, через которое нужно было пробраться, чтобы заслужить милость царицына окружения и попасть на высшие посты – без всякого отношения к личным знаниям и заслугам. Впрочем, высшими постами дело не ограничивалось. Мелкие дельцы делали мелкие дела, назначали на должности, освобождали от воинской повинности, от судебного преследования и т.д. за соответствующую таксу. Квартира Распутина покрывала сделки, его рекомендательные письма с бланковой формулой: "милай, помоги" фабриковались пачками…»; «[Премьер-министр] Штюрмер не был таким рамоликом [развалиной], как Горемыкин. Но он все же проявлял все признаки старчества и мог ходить "на веревочке". Совершенно невежественный во всех областях, за которые брался, он не мог связать двух слов для выражения сколько-нибудь серьезной мысли и принужден был записывать - или поручать записывать - для своих выступлений несколько слов или фраз на бумажке. В серьезных вопросах он предпочитал таинственно молчать, как бы скрывая свое решение. Зато он очень хорошо умел соблюдать при всех назначениях собственные интересы», — так кадет Павел Милюков описывал феномен «распутиниады» периода войны.

Если к этому добавить появившееся в годы Первой мировой войны обвинение Распутина в немецком шпионаже, то картина ненависти к нему станет поистине эпической и тотальной.

Но если теперь отвлечься от того, как воспринимали Распутина, самих себя и всё происходящее современники, и обратиться к фактам, то мы увидим, что все эти обвинительные потоки, в конечном счёте, проистекали из совершенно иного, нежели «зловещая сущность рокового старца», источника.

Проще всего, наверное, это увидеть на примере «шпионской легенды», которая в своей основе не имела ровным счётом ничего, кроме жажды тех, кто к тому времени уже люто ненавидел Распутина, обрести дополнительные оправдание для этой раздиравшей их изнутри политической ненависти.

Но и все остальные обвинения Распутина при ближайшем рассмотрении «выворачиваются наизнанку».

Монархисты-анархисты

Итак, правые и центристы обвиняли Распутина в «подрывании авторитета верховной власти». При этом сами же они признавали, что он стремился лишь к личному общению с царской четой, а вовсе не к компрометации монархии. Но каким же тогда образом Распутину удалось стать «супертермитом» и почти в одночасье «изъесть» трёхсотлетний ствол российского самодержавия?

Ответ очевиден. Распутин «изъедал» ствол верховной власти тем, что давал повод газетам выставлять его самого, а косвенно и царскую чету – в гротескно-неприглядном, разоблачительном свете.

По словам экс-премьер-министра России В.Н. Коковцова, ещё в 1910–1912 гг. «в газетах всё чаще и чаще стало… упоминаться имя Распутина, сопровождаемое всякими намёками на его близость ко Двору, на его влияние при тех или иных начинаниях, в особенности по духовному ведомству», причём большой резонанс получили заметки о жизни Распутина в Тобольской губернии «с довольно прозрачными намёками на разных петербургских дам, сопровождавших его в село Покровское и посещавших его там»; «С газетных столбцов эти сведения постепенно перешли в Государственную думу, где сначала пошли пересуды в “кулуарах”, в свою очередь, питавшие этими слухами и намёками думских хроникёров, и затем перешли и на думскую трибуну…»; «Все попытки [главы МВД, - Д.К.] Макарова уговорить редакторов... не приводили ни к чему и вызывали только шаблонный ответ: “Удалите этого человека в Тюмень, и мы перестанем писать о нём”, а удалить его было не так просто. Мои попытки повлиять на печать также успеха не имели... Газетные кампании не предвещали ничего доброго». В результате, «как это ни странно, вопрос о Распутине невольно сделался центральным вопросом ближайшего будущего…»

Один из правительственных чиновников образно и очень точно назвал в те годы русскую печать «матерью революции»…

На газеты как на главную для себя опасность в феврале 1912 г., в период очередного всплеска медийных пересудов вокруг его фигуры, сетовал и сам Распутин в интервью одной из крупнейших российских газет – «Новому времени»: «Газеты словно птицы, когда начинают петь, никак не могут уняться… Не разбирают, что и как… Трещат… Гудят... Обижают… Возвеличивают… Какой-то угар… Никто не хочет хладнокровно подумать… Какой-то вихрь… Кто по дороге попался, пощады нет… Заморят… А за что, никто не спросит… Даже маленького крошку и того ждет беда… За что на меня, на крошку, напали… Может, я не крошка, что так заволновались… Словно дикая пляска…»

Но кто же первым открыл газетную охоту на «старца»? И вновь ответ известен: черносотенцы! Именно со страниц одной из самых авторитетных крайне правых газет – «Московских ведомостей» – Россия впервые «официально» услышала неблагозвучную фамилию царского фаворита, узнала о том, что он «хлыст» и «эротоман», одним словом, получила тот негативный (и во многом ложный) образ его личности, который в дальнейшем ляжет в основу «распутинского мифа» и станет фундаментальным оправданием всеобщей ненависти к «старцу».

Автор статьи, опубликованной в номере газеты от 2 марта 1910 года – уже упомянутый выше православный миссионер Новосёлов – озаглавил её так: «Духовный гастролер Григорий Распутин». Вот несколько фрагментов из этого текста:

«Можно пожалеть об этой замене, так как первоначальная фамилия находится в большом соответствии с жизнью сего “старца”»; "Он целыми месяцами живет в Петербурге, ходит из дома в дом и занят исключительно разговорами и щелканьем орехов"; «Его меховая шуба совсем не подходит к тем рубищам и вретищам, в которые одевались искренно кающиеся; стол у него в Петербурге всегда самый изысканный, у него есть определенные вкусы в этом отношении... На груди носит какие-то особенные наперсные кресты»; «Он всячески окружает себя штатом женщин, отдавая предпочтение тем из них, которые красивее…, садится с женщинами на один стул, целуется с ними, гладит их, ходит под руку, трогает за лопатки (и больше того) и произносит фразы вроде следующей: “я не люблю NN, потому что она уж очень толстая, а вот NN крепче и круглее”… Женщины – главный проводник его во все дома»; «Семья у него поставлена очень худо. По рассказам живших на его родине, жена его страшно ревнует ко всем приезжающим женщинам и дерётся из-за них с ним… Дети у него озорники и распутники. С братом своим он находится в отношениях очень худых. Большинство односельчан его не любят. Как крестьянин он, о чем я говорил выше, эксплуатирует труд других и вообще к труду тяжёлому, земельному не прилежит. Впрочем, это и понятно, так как его главное занятие – отхожий религиозный промысел. Здесь он успевает довольно, о чем свидетельствует его зажиточность, создавшаяся на этой почве. Хотя он и не трудится, но человек корыстный, алчный, неблагодарный… Сколько из-за него пролито слёз, сколько разбитых жизней, расстроенных семейств и просто – всяческого горя и обмана!»; «Вскрывшиеся… и доселе продолжающие вскрываться все новые факты в жизни нашего “духовного гастролёра” привели епископа Феофана к тому, что он совершенно отверг от общения с собой Григория Распутина и в письме ко мне по поводу моей статьи написал: “Новые данные, открывающиеся из деятельности Г., еще более подтверждают, что он заблуждается более и более и попадает под власть бесовскую, помрачился окончательно и упорствует в неправде всяческими неправдами”»

Получив от черносотенцев долгожданный компромат на самодержавие, либералы – до той поры опасавшиеся цензурных строгостей со стороны Столыпина, принялись с радостью пересказывать статью Новосёлова в своих изданиях:

«Отхожий религиозный промысел. Этот остроумный термин мы заимствуем из статьи М. Новосёлова в “Моск. Вед” о старце Григории Новых (настоящая его фамилия Распутин). <…> И какой только дряни не развелось теперь на Руси!»; «Г. Новоселов …имел мужество описать в “Моск. Вед.” амурные похождения этого блаженного», — писали кадетская «Речь» и прогрессистское «Утро России».

Именно из либеральных, гораздо более многочисленных и популярных, нежели черносотенные, и особенно жёлтых (массовых) изданий либерального толка, пересказывавших статью Новосёлова, Россия узнала о Распутине. Причём «рикошетом» это доносилось до тех правых, кто до сих пор не придавал особого значения циркулировавшим о «старце» слухам, но кто отныне, после состоявшегося усилиями «Московских ведомостей» «выноса сора из избы», сразу же превратился в ярого и непримиримого врага царского фаворита. Как это, например, произошло с хозяйкой известного ультра-монархического петербургского салона – генеральшей Александрой Богданович, записавшей 20 марта 1910 г. в своём дневнике:

«Сегодня много интересного, но грустного, даже возмутительного слышала о Григории Ефимовиче Распутине, этом пресловутом "старце", который проник в "непроникаемые" места. Газеты разоблачают этого "старца", но на высоких его покровителей эти разоблачения не производят впечатления, они им не верят, и двери их открыты этому проходимце. Слышала, что в Царском Селе все служащие во дворце возмущены против "Ефимова", его нахальством, поведением, но сильную поддержку он имеет в самой царице. Этого дрянного человека допускают во всякое время во дворец. Когда появилась о нем статья в "Петербургском листке" [массовая жёлто-либеральная газета], нянюшка цесаревича, Вишнякова, показала ее царице, но за это получила строгий выговор с угрозой, что ее выгонят. Даже страшно подумать, какое там самообольщение. Недели три назад приехал с докладом Столыпин и прождал полчаса, так как в это время хозяин находился у жены, у которой в спальне сидел этот "блажка"… Так прочно уверовали хозяева Царского в этого "блажку"... Вырубова ездила к "блажке" в Тюмень, у него гостила. Несколько горничных были оскорблены этим "блажкой". Одна из них должна родить, и он открыто говорил, что "Аннушка" (т.е. Вырубова) ее ребенка возьмет к себе. И такой человек принят, сидит вместе с хозяином [Николаем II] и с ним запанибрата беседует, даже дает ему свои советы! И это творится в XX веке! Прямо ужас!»

Увидев, что поднятая им разоблачительная волна захватила прессу и общественное сознание, 30 марта Новосёлов опубликовал в «Московских ведомостях» продолжение своего разоблачения под заголовком «Еще нечто о Григории Распутине»:

«Мне достоверно известно, что этот самый “старец”… из религиозных якобы побуждений и с религиозными целями устраивал в бане, несомненно у себя на родине, а вероятно и в других местах, своеобразные “собеседования” с своими обольщенными его “святостью” поклонницами, причем как сам он, так и несчастные целой группой предстояли друг другу совершенно нагими!»

После властного окрика, который последовал вскоре от Столыпина по адресу редактора «Московских ведомостей» Льва Тихомирова, эта газета перестала публиковать антираспутинский компромат. Но дело было уже сделано.

Слово – не воробей…

И вновь вопрос – почему черносотенцы поступили столь радикально и недальновидно? Неужели не понимали, что не Распутин как таковой, а они сами, выволакивая на свет божий ворох грязных слухов о «старце», рушат авторитет царской власти?

Ответ представляется однозначным: не понимали! А точнее, не хотели понимать, потому что пребывали в состоянии крайнего, на грани срыва, политического возбуждения. Ведь именно ультра-монархисты, а точнее, те из них, кто претендовал на роль «мудрых наставников» политически недостаточного самодержца, первыми столкнулись с тем, что на их пути вдруг выросла фигура Распутина, фактически заблокировавшего доступ кого бы то ни было к сердцам и душам царской четы.

Придворным монархистам это казалось тем более возмутительным, что именно они – усилиями архимандрита (позднее епископа) Феофана и «сестёр-черногорок» Милицы и Станы (жён великих князей Петра и Николая Николаевичей) – привели «блаженного старца» к императору 1 ноября 1905 года! Разумеется, протежировавшие Распутина силы, особенно церковники, рассчитывали использовать его в дальнейшем в своих интересах. А именно, для «правильного воздействия» на императора. Но очень быстро убедились в том, что Распутин не позволяет никому собой манипулировать, а «царям» (Николаю и Александре) говорит лишь то, что они хотели слышать и то, что он сам считал разумным и целесообразным. А слушали царь и царица Распутина с тем большей готовностью, что именно в нём, как им казалось, обрели ту долгожданную поддержку «снизу», со стороны «народа», который им стало так не хватать после катастрофы 1905 года.

Первым среди крайне правых войну Распутину объявил Феофан. Формально – по той причине, что узнал о сексуальных «похождениях» Распутина от растленных им женщин. Однако известно: о том, что Распутин в Казани «на бабе ездил», волынский архиепископ Антоний предупреждал Феофана давно, однако, это не помешало ему отправить «божьего человек из Тобольска» на аудиенцию к государю. Ненависть к Распутину у Феофана и других видных черносотенцев, стремившихся влиять на царя, возникла лишь тогда, когда «старец», протежируя своему в тот момент другу, иеромонаху Илиодору, уговорил Николая II надавить на Синод и отменить решение о переводе Илиодора за слишком радикальное и хулиганское черносотенное поведение из Царицына – в Минск.

Уязвлённый тем, что Распутин фактически начал манипулировать Синодом, Феофан, ранее бывший духовником Николая II, попробовал пробиться к нему на приём, но удостоился лишь беседы с Александрой Фёдоровной, которая все нападки на «старца» отвергла. И тогда возмущённый до глубины души Феофан вместе с Тихомировым и Новосёловым решили «надавить» на царя через прессу. Это был, разумеется, грубый шантаж. Вероятно, они полагали, что Николай, увидев, как тема «распутного старца» попала на страницы прессы, испугается дальнейшего развития газетного скандала и отдалит Распутина от себя навсегда.

Но, как известно, в этих своих расчётах крайне правые ошиблись. Распутин не был удалён, а газетный скандал в итоге получил мощный старт и в дальнейшем продолжил развиваться. Это, однако, крайне правых не остановило. Они продолжали яростно атаковать Распутина, сохраняя надежду на то, что Николай II, приняв во внимание столь истовую антираспутинскую активность своих «самых верных подданных», наконец, «одумается», и начнет вести себя «как надо».

В дальнейшем разоблачительная активность черносотенцев, напвравленная против Распутина, а фактически против царя и царицы, продолжилась.

В декабре 1911 года иеромонах Илиодор (к этому времени поссорившийся с Распутиным из-за того, что тот отказался «выбить» иеромонаху деньги на издание боевой антисемитской и де-факто антиправительственной газеты «Гром и молния»), стал в отместку распространять размноженные на гектографе письма к Распутину императрицы и царских дочерей (до того украденные Илиодором у «старца»). Насыщенное телесной чувственностью письмо Александры Федоровны тут же было расценено «общественностью» как подтверждение того, что Распутин и царица находятся в интимных отношениях. После этого Илиодор и его союзник – саратовский епископ Гермоген, собрав компанию возмущённых монархистов, заманили Распутина на подворье к Гермогену, потребовали дать клятву не приближаться больше к царской семье, а встретив сопротивление со стороны «старца», подвергли его побоям и даже попытались оскопить, правда, неудачно…

В январе 1912 г. всё тот же неутомимый православный писатель Новосёлов опубликовал целую брошюру с «кричащим» заголовком: «Распутин и мистическое распутство», которая, правда, подверглась аресту, но предисловие к которой было перепечатано несколькими правоцентристскими газетами (также в итоге арестованными), а затем было внесено в полном объеме в протестующий против цензуры думский запрос к правительству, принятый единодушно всеми без исключения фракциями (единственный случай за всю историю дореволюционных Госдум!) и после этого перепечатанное российскими газетами уже на, т.с., вполне законном основании...

Но и это не всё! Черносотенцы продолжали атаковать Распутина царскую чету и в дальнейшем.

В ситуации начавшегося масштабного немецкого наступления в мае 1915 г., московская группировка высокопоставленных монархистов во главе с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной (сестрой императрицы), её подругой Зинаидой Юсуповой и мужем последней – главноначальствующим над г. Москвой графом Феликсом Сумароковым-Эльстоном решили устроить массовую патриотическую антинемецкую манифестацию (которая, правда, вылилась в трёхдневный анархический погром людей с иностранными фамилиями). Целью акции было «надавить» на императора и заставить его отстранить от себя «немецкую партию», которая мерещилась черносотенным патриотам и которую, в их глазах, возглавляли Александра Фёдоровна и Распутин, «ответственные», т.о., за поражения российской армии...

В дальнейшем эти же персонажи, Юсупова и в. кн. Елизавета, стали одними из главных вдохновителей Феликса Юсупова и его подельников, совершивших убийство «старца».

Ещё более шумными и яростными, чем черносотенцы, ненавистниками Распутина были правоцентристы. Дело в том, что они также считали себя «легитимными лоббистами», имевшими право заполнить «пустое место», образовавшееся на месте традиционного самодержавия. С той лишь поправкой, что, поскольку прямой доступ к телу монарха был для них невозможен, они рассчитывали вернуть российской власти обаяние через премьер-министра Столыпина, «направляющего» царя в «нужное» реформаторское русло и до известной степени закрывающего его неказистый силуэт своей статной политической фигурой.

Но и Столыпин в итоге «споткнулся» о Распутина. После того, как с подачи «Московских ведомостей» началась газетная охота на «старца», глава кабинета стал настойчиво пытаться удалить его из Петербурга. Тем самым премьер автоматически бросил вызов не только самому Распутину, но и царской чете. И с этого момента политическая звезда Столыпина, и до того уже начавшая тревожно мерцать, стала окончательно гаснуть.

Как нетрудно понять, Распутин и «цари» по сути лишь оборонялись от атаковавшего их премьера. Однако, с точки зрения политических приверженцев Столыпина агрессором был именно «старец». Его же они считали тайным вдохновителем убийства Столыпина в сентябре 1911 года, ответственность за которое негласно возложили на царскую чету.

Вот почему лидер октябристов Гучков решил вынести обсуждение распутинской темы на думскую кафедру и сделал, таким образом, негативно заряженную общественную дискуссию о нём де-факто необратимой. Гучков и его единомышленники мстили за Столыпина. Кому мстили? Распутину и царской чете. Не случайно именно Гучкова Александр Фёдоровна ненавидела больше всех думцев и в письмах к мужу предлагала «повесить»…

Левым либералам – кадетам и прочим – оставалось в этой ситуации лишь максимально тиражировать и умножать антираспутинский контент, тем самым добивая и без того хромую утку «думского самодержавия». Милюков, к слову, вполне отдавал себе в этом отчёт:

«Наружу мы [думцы] сами вывели Распутина, когда Государственная дума впервые о нем заговорила. Тогда это был первый скандал, который был публично устроен…. Это первый случай раскрытия отношений Распутина к царской семье…»

При этом претензии самих либеральных оппозиционеров к Распутину – при всё том же ближайшем рассмотрении – также оказывались не в полной мере убедительными. Вопреки обвинениям, раздававшимся со стороны либералов, у Распутина, Александры Фёдоровны и их верной помощницы-консультантки Анны Вырубовой, не было намерений ставить во главе страны как можно менее компетентных и как можно более реакционных и зловредных министров.

Распутин и его покровители просто искали тех, кто был согласен не трогать «старца», не требовать удаления его от дворца. А таких, чем ближе к революции, тем становилось всё меньше. В отчаянье царь и царица пытались «пойти навстречу» Думе (как они это понимали, разумеется), и два раза назначали на пост главы МВД членов Госдумы – сперва крайне правого Алексея Хвостова, а потом и вовсе октябриста Александра Протопопова. Вотще! Общественность просто начинала тут же считать этих министров «распутинцами». И ненависть к «старцу» в итоге ещё больше возрастала…

Иными словами, чем дольше у различных политических групп не получалось ликвидировать «распутинскую помеху», наполнить политически пустого Николая II «правильным содержанием» и обрести таким образом «настоящую власть» хотя бы в глазах своей политической группировки, тем сильнее бурлило всеобщее раздражение от отсутствия в стране по-настоящему легитимной власти. И тем солидарнее оказывались друг с другом все, начиная от крайне правых – и до крайне левых по одному-единственному вопросу: о необходимости любой ценой как можно быстрее низвергнуть и уничтожить «старца». То, что вслед за этим сразу же открывалась новая революционная пропасть, - об этом практически никто в тот момент не думал. Почти всем казалось, что, устранив «вселенское зло», Россия сразу же вступит на светлый путь внутреннего возрождения и внешних побед.

Многолетнее недовольство верховной властью оказалось испытанием, которое образованная и политически активная Россия вынести не смогла. И в итоге – почти в буквальном смысле слова – рехнулась.

«Безумный» эпилог

Остаётся попытаться ответить на вопрос: было ли всё это неизбежным? Отвечу коротко, чтобы не умножать сослагательность. При наличии на троне такого царя, как Николай II, не только не умевшего быть сильным, но и не понимавшего той очевидной истины, что после катастрофы 1905 г. надо было «прятаться» не за Распутина, а за Столыпина, и не идти на поводу у старце-зависимой жены, – шансов на что-то другое, кроме скатывания во всеобщее антираспутинское сумасшествие и революционный коллапс, у России не было.

Даниил Коцюбинский







July 14th 2019, 12:57:18 am

Бродский - Прутков. Кто на кого написал пародию?




Благодарность, или Мой портрет

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.

Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг (Вариант: «На коем фрак»);
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;


С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.

…Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке,-
Знай: это я!


Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.

…Кого язвят со злостью вечно новой,
Из рода в род;


Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,

С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;


сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.

…Кто ни пред кем спины не клонит гибкой,-
Знай: это я!..


Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

…В моих устах спокойная улыбка,
В груди — змея!




Иосиф Бродский

Благодарность


Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.


Козьма Прутков

Мой портрет


Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг*; (Вариант: «На коем фрак». Прим. К.Пруткова).
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке,-
Знай: это я!
Кого язвят со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвет;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой,-
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди — змея!

August 8th 2019, 1:14:49 am

Языковая клятва петербуржца





Языковая клятва петербуржца

Шаверма, поребрик,
Хабарик, Ban-Lon –
Наш город не едет
К Москве на поклон!
Мы гордо ступаем на наш тротуар,
И наших парадных нам сладок нуар!
Ни булки хлебов,
Ни батоны колбас
Не сманят на лавки московские нас!
Пусть красно-коришневый Кремль вдалеке
Церьквами грозит, как вожьжями в руке,
Пусть нам на дожжьливой панели за так
Пакетом с утятницей сунут в пятак,
Пусть нам не завесят в палатках конфет,
Московский защемит пусть нас турникет –
Бордюру (который мы знать не хотим!)
Ни пяди поребрика не отдадим!..

08.08.2019 г.

August 26th 2019, 1:57:06 pm

Загадка русской души, наконец, решена


August 26th 2019, 3:39:46 pm

Регионализм – новый язык для нового века




Август 26, 2019
, "Регион-эксперт" - 28/08/2019? Регион-эксперт - http://region.expert/new_language/?fbclid=IwAR2gmJaCrz_3Ssl7G0tXrM_3ZiwdTrmPXBWXWuWjzTNJH-LrDs5Ep3xwdh4



Сокращённая и авторизованная версия текста «Регионализм как новая вера, или От невроза философской деконструкции — к эйфории социального синтеза», опубликованного на сайте Liberal.ru. (http://liberal.ru/articles/7401)

(English version below. Thanks for the translation to Elizabeth Pokrovskaya).


XXI век — уже не дитя. Скоро он разменяет третий десяток, но так до сих пор и не повзрослел — не выбрал правильный жизненный путь. И, самое главное, не научился решать проблемы, которые достались ему по наследству от предыдущего столетия, страшного и в то же время полного надежд. Вызовы XX века — войны, конфликты и гибель природы — перешли в век нынешний. Надежды — на всеобщий мир, прогресс и процветание — умерли и остались в прошлом.

Но почему умерли надежды? Потому что зло вдруг стало невидимым. Причины несчастий, обрушивающихся на людей, начали казаться множественными, фатальными и необъяснимыми.




На самом же деле у всех главных бед современности — один ответ, одна причина о двух концах. Это, с одной стороны, монополия государств на право и власть и, с другой, бесправие людей и незащищённость их региональных домов перед угрозами, исходящими от государств— полновластных хозяев их жизни и безопасности.

Международное право построено таким образом, что признаёт по факту права исключительно государств — членов ООН, которым ст. 2 Устава ООН гарантирует «территориальную неприкосновенность» и «политическую независимость». Иными словами — суверенитет. Именно государственный суверенитет на деле является главной международной ценностью. В жертву ему приносится всё прочее, что формально декларировано Уставом ООН и другими международными актами — права человека, права народов, права меньшинств, охрана природы и т.д.

О правах регионов — исторически сложившихся территорий, у которых должны быть все возможности для сохранения своей культуры и экологии, своей самобытности и уникальности — основные международные документы молчат. И неслучайно — ибо на бесправии регионов и зиждется всемогущество государств.

В итоге мир на сегодня наполнен массой неразрешимых конфликтов, войн и экологических бедствий. Всё дело в том, что государства — независимо от степени демократичности их внутреннего устройства — по самой своей природе склонны имперски возвышаться над людьми и их региональными домами. Государства воспринимают регионы как объекты, которыми может владеть, пользоваться и распоряжаться «высокое начальство» (неважно, парламент это, диктатор или король), находящееся за десятки, сотни и даже тысячи километров от той или иной территории. Отсюда — игнорирование интересов «провинциалов», отсюда — небрежение «провинциальной» природой.

Да, в либерально-демократических странах, особенно в федерациях, многие регионы имеют высокую степень самоуправления. Но лишь до тех пор, пока не начинают покушаться на целостность, неприкосновенность и суверенитет «государств-хозяев». В этом случае регионалов ждёт бескомпромиссное подавление различной степени жёсткости – в зависимости от политической культуры государства-хозяина. Но в любом случае — подавление. В диапазоне от адресных полицейских репрессий против сепаратистов (Каталония, Страна Басков, Ольстер и др.) — до полномасштабных войн на собственной территории (Катанга, Биафра, Тамил-Илам, Чечня, курдские территории и т.д.), а также этнических чисток и депортаций (геноцид тутси в Руанде, депортация рохинджа в Мьянме и пр.).

В редких случаях — под давлением других государств либо, что реже, по собственной воле — государства-хозяева дают «мятежным регионам» шанс на референдум и независимость. Но такие случаи единичны.

Абсолютное большинство войн и конфликтов современности так или иначе связаны либо с тем, что «мятежные регионы» – «сепаратисты» – стремятся к отделению от государства-хозяина, либо с тем, что различные государства отстаивают свои «хозяйские» права на тот или иной регион – Хузестан, Фолклендские острова, Кувейт, Кашмир, Крым и т.д.

Абсолютное большинство экологических катастроф также связаны с тем, что безответственные решения принимаются в «столичном центре», а страдает от их последствий — «региональная периферия». При этом жители регионов, на которые «центр» сваливает экологические беды — как, например, жители Архангельской области, которым грозят то миллионы тонн московского мусора, то последствия радиационных аварий, или обитатели сибирских областей, задыхающихся от лесных пожаров, до которых «центру» просто нет дела, — фактически лишены возможности взять судьбы региональной экологии в свои руки.

К этому стоит добавить, что Устав ООН и сама практика международной жизни выстраивают государства в жёсткую иерархию, где, как на оруэлловской ферме, «одни животные равнее других». А именно, сильные — как правило, ядерные — державы в реальности имеют больше прав, чем страны более слабые в военном и экономическом отношении. Всё это, как нетрудно понять, лишь добавляет современному миру ощущение глобальной несправедливости. А это, в свою очередь, усиливает международную напряжённость.

Таким образом, «суверенные государства» как единственные по-настоящему полновластные хозяева человечества — очень плохие гаранты прав человека. В том числе первейшего права человека — на безопасную жизнь в собственном доме.

Это вынуждает искать другого гаранта прав и интересов человека, который, в отличие от «суверенных государств», был бы лишён — по самой своей природе — экспансионистских и вообще «державных» амбиций и не стремился бы командовать землями и народами, удалёнными от него на тысячи миль.

Такой субъект международного права есть — это регион.

Регион — это первичный международный «атом», расщепление которого в большинстве случаев и невозможно, и ненужно. Дело в том, что этого не хотят сами его граждане, для которых их земля — это их дом. А к разбору дома «на кирпичики» люди, как известно, не стремятся. Они стремятся беречь общий дом. И каждый дом самодостаточен. Региональный дом в том числе.

В то же время и «расширение» региона так же немыслимо, как расширение человека за пределы его собственного тела. Более того, как только регион насильственно присоединяет к себе другой, то в ту же секунду теряет себя и превращается в раба вновь возникшего «большого государства», которое начинает возвышаться над правами и интересами всех подвластных ему территорий.

Конфликты между регионами-соседями, конечно, возможны. Они могут поспорить о чём-то, в том числе о какой-то горке или полянке, где никто не живёт и где по этой причине невозможно провести референдум, чтобы решить, чья же она, в конце концов. Но такой спор всё же куда менее опасен, чем схватки суверенных держав за «жизненные пространства».

Таким образом, на повестке дня человечества — смена «парадигмы суверенитета». Коль скоро «суверенные государства», которым международные законы по факту отдали на откуп «права человека», оказались очень плохими гарантами этих прав, значит, нужен новый гарант — регион. А значит, логично предположить, необходим новый документ, способный защитить людей от вторжения территориально амбициозных государств в их жизнь и в жизнь их региональных домов – «Декларация прав регионов».

Международному регионализму, стоящему на страже интересов людей и сохранности их территориальных домов как воздух необходим сегодня свой политический язык и своя система базовых ценностей. Эти новые слова и новые смыслы нужны для того, чтобы мир перестал топтаться в кровавых брызгах «постсовременности» — и двинулся, наконец, в мирное и благополучное будущее.

Важнейшими положениями «Декларации прав регионов» могли бы стать следующие:

— Право человека на обретение и сохранение регионального дома;

— Право человека на свободный выбор региональной идентичности и принадлежности к той или иной регионации;

— Право регионации на суверенитет, независимость и одностороннюю сецессию;

— Право региональной цивилизации на сохранение своих культурных основ;

— Право региональных цивилизаций на свободный и открытый культурный диалог друг с другом, не ставящий под угрозу культурные основы каждой из них.

Содержательной основной «Декларации прав регионов» могли бы стать следующие ключевые понятия:

— регион,

— региональный дом,

— региональная цивилизация,

— регионация,

— региональный суверенитет,

— односторонняя региональная сецессия,

— рекурсивная региональная сецессия (позволяющая территориям отделяться от тех, которые только что отделились от государства-хозяина),

— и ряд других.

Конкретное определение и содержание каждого из этих базовых терминов – а равно иных, которые могли бы дополнить этот перечень – должно, конечно же, стать предметом отдельного (впрочем, уже начатого – https://region.expert/regionations/, http://www.rosbalt.ru/blogs/2018/07/09/1716058.html, http://liberal.ru/articles/7346, http://liberal.ru/articles/7347, http://liberal.ru/articles/7364) всестороннего обсуждения.

Стоит особо подчеркнуть, что «Декларация прав регионов» отнюдь не перечеркивает «Декларацию прав человека». Напротив – она просто даёт ей новое, более реалистичное измерение.

«Декларация прав регионов» дарит человечеству шанс на менее конфликтную модель развития, свободного от угрозы насильственных вторжений (в том числе под предлогом защиты «прав человека», а на деле — во имя державных интересов «национальных государств») в региональные цивилизации извне, со стороны других государств либо собственных «центральных правительств».

Всё это, конечно же, не означает, что мировое сообщество должно быть безразлично к фактам геноцида или этнических чисток на той или иной территории. Но именно понятие регионации как носителя регионального суверенитета даёт возможность мирного размежевания, в том числе чисто территориального, конфликтующих сообществ в большинстве случаев. Сегодня различные этно-конфессиональные и региональные сообщества, заключённые в пределы единого государства – члена ООН, такого права лишены. И не имеют законной и ненасильственной возможности развестись «в одностороннем порядке», если «главный супруг» – «национальное государство» – согласия на «развод» не даёт.

Сложные и исторически запутанные кейсы, разумеется, неизбежны. И одним из инструментов межрегионального регулирования мог бы стать третейский межрегиональный суд (в средневековой Европе при спорах между городами-коммунами, к слову, институт третейских судов был весьма популярен и эффективен).

Свобода регионального самоопределения отнюдь не означает немедленного распада всех ныне существующих государств. Точно так же, как право на развод не означает немедленного распада всех существующих семей. И там, где части единого целого живут в любви и согласии, там право на «развод» является не детонатором, а скрепой. Ибо любовь и согласие – атрибуты свободы, а не принуждения. По этой причине утверждение прав регионов лишь укрепит те государства, в которых различным землям уже сегодня живётся мирно и счастливо.

«Декларация прав регионов» даёт человечеству шанс на мир и свободу. А точнее, на мирную свободу. Ибо оптимальное развитие мирового сообщества в XXI веке видится не как «конец истории по Фукуяме», то есть не как повсеместное распространение модернизации и вестернизации «любой ценой», но как повсеместная эмансипация локальных пространств — региональных цивилизаций, сопровождающаяся демонтажом тех государств («цивилизаций-монстров»), которые находятся в состоянии конфликта с региональными сообществами и не дают им шанса на свободное развитие. И «Декларация прав регионов» могла бы стать идейным и международно-правовым фундаментом этого процесса.

Даниил Коцюбинский


August 26th 2019, 3:44:29 pm

Regionalism: A New Language of A New Century




28/08/2019, "Регион-эксперт" - http://region.expert/new_language/?fbclid=IwAR2gmJaCrz_3Ssl7G0tXrM_3ZiwdTrmPXBWXWuWjzTNJH-LrDs5Ep3xwdh4

An abridged and authorized version of the article: “Regionalism as a New Faith: From the Neurosis of Intellectual Deconstruction to the Euphoria of Social Synthesis” published at http://liberal.ru/articles/7401



The century we live in is no longer a baby. It will celebrate its 20th anniversary soon. However, it’s in no hurry to grow up and to discover the right track to follow. More importantly, however, it still hasn’t acquired the skills necessary for dealing with the problems it inherited from the previous century. That one was atrocious and full of hope at the same time. Most of the challenges of the 20th century – wars and conflicts, accelerating destruction of the environment, etc. passed straight into our time. Most of the hopes – for global peace, progress and prosperity – died and were buried with it.



Why did the hope die? The reason for that may sound rather strange: because evil suddenly, somehow became invisible. The reasons for the multiple horrors people must go through started to seem too numerous, fatal and way beyond any human comprehension.

However, all the calamities of our time stem from the same major problem, which is two-fold. On the one hand, it is the absolute monopoly of the state for power and coercion and – on the other – growing deprivation of the people of any ability to make decisions for themselves and their helplessness in the face of the threat to their regional homes, constantly emanating from states, that can threaten both their lives and their security.

International law is structured in such a way that it only recognizes the rights of states – UN members – to whom Article 2 of the UN Charter guarantees «territorial integrity» and «political sovereignty». «Political sovereignty» is, in fact, the most precious thing of all international matters. All other things — guaranteed on paper by the same UN Charter and other international Acts — such as human rights, rights of the peoples, minority rights, environmental protection, etc. are constantly sacrificed in the interests of «political sovereignty».

There is not a single word in the international documents and treaties regarding regional rights: the rights of territories which naturally emerged as a result of common history and who should possess all the necessary tools in order to preserve their culture, their environment, and their unique cultural identity. International law preserves total silence in this matter, and it does so for a reason. All the power of states is based on the powerlessness of regions.

As a result, our world is now full of irresolvable conflicts, wars, and ecological disasters. The reason for this is simple: by their very nature states tend to imperially trample upon the people and their regional homes, no matter how democratic they are in their inner structure. States regard regions as objects which may be «owned, used and controlled» by higher authorities (be it a parliament, a dictator or a king). These authorities may be dozens, hundreds or even thousands of miles away from any given region: hence no attention is paid to «provincial» interests, nobody is concerned about the condition of «local» environment.

Admittedly in the countries with liberal and democratic systems of government, many regions enjoy a reasonably high level of autonomy. This autonomy, however, lasts only as long as it doesn’t threaten the territorial integrity, inviolability and the sovereignty of the «master states». In such a case, the «regionalists» can expect a hardline suppression. The level of cruelty of such suppression may vary, depending on the political culture of the «master state». But there will be suppression, without any doubt. The scope of the oppressive measures can go from targeted police actions against the separatists (Catalonia, the Basque Country, Ulster etc.) to an all-out war (Katanga, Biafra, Tamil-Eelam, Chechnya, territories of the Kurdish Nation, etc.) and to ethnic cleansing and deportations: (genocide of the Tutsi in Ruanda, deportations of the Rohingya in Myanmar).

There are examples when the «master states» give their «rebel regions» a chance for a referendum and as result grant them independence. It may happen under the pressure from other states and – much more rarely – of their own volition. However, such cases remain few and far between.

The absolute majority of the wars and conflicts of our time are related one way or another either to the fact that the «rebel regions» – the separatists – are pursuing their independence from the «master state» or to the fact that several states are establishing their «ownership rights» over some region or other: Khuzestan, the Falklands, Kuwait, Kashmir, the Crimea, etc.

The absolute majority of the ecological disasters are the results of irresponsible decisions taken in «the Capital-Center», while the «regional periphery» must suffer from the consequences. The population of the regions, which become the victims of «the Center’s» incompetence and irresponsibility, have no way to make decisions concerning their own lives and concerning the environment in which they are forced to live. Examples of such situations are numerous even in Russia alone. The population of the Arkhangelsk oblast is threatened by millions of tons of waste, produced in the Moscow region and by the consequences of nuclear accidents. The population of Siberia is suffocated by the smoke of forest fires of unprecedented, colossal proportions, which are totally ignored by the «Center».

It’s also worth mentioning that the UN Charter and everyday practices of the international affairs create a strict hierarchy, in which every state has an appointed place according to «some animals are more equal than others» principle. Strong states (usually the ones with nuclear arms) have de facto more rights than states with a weak economy and not-so-great armed forces. Understandably, all these phenomena add to the general awareness of global injustice in the world, which, in its turn stokes up the flames of international tension.

As we can see, «sovereign states», which are now the only fully able actors on the international scene, are the ones who hold the destiny of all humanity in their lap. They are totally inadequate guarantors of human rights, and, most importantly, the basic right: to a safe and secure life in their own homes.

It necessarily follows that some other guarantors of the human rights and interests must be found. Unlike «sovereign states», such guarantors have to be devoid by their very nature of any ambitions and /or aspirations to expansion and other attributes of «great powers», such as ruling the seas, territories, and peoples thousands of miles away.

We can easily find a subject of international law which answers all such requirements: it’s a Region.

The Region is the smallest particle of the international «matter». For the most part, splitting a region is impossible and quite unnecessary. First and foremost, because the people who live there don’t want to destroy it. People don’t usually take their homes apart brick by brick. They do their best to preserve their common home as well. Every home is self-sufficient, including the regional ones.

However, regional «expansion» is just as inconceivable as an «expansion» of a human being beyond his/her body. What’s more, as soon as a region takes in another region by force, it loses its own identity and turns into a slave of the new «big state» which puts itself above the rights and interests of all the territories it now controls.

Conflicts between neighboring regions are certainly possible. A conflict may arise concerning various matters, including rights to an uninhabitable territory, which, being unpopulated, can’t hold a referendum and express its own view of the matter. However, conflicts of this kind are infinitely preferable to the traditional struggle of the great powers for the «spheres of vital interests».

The current and most urgent business of the day for all mankind, therefore, is a radical change of the «sovereignty paradigm». Since «sovereign states», appointed to guarantee human rights by international law, failed to fulfill this mission, a new, more adequate guarantor of these rights must be recognized. A Region fits this role perfectly. It follows, therefore, that a new international document is required: a document which would establish the new status of a Region and which will guarantee the rights of Regions and their populations, while protecting them from any ambition and/or aggression on the part of large states and establishing once and for all their right to the security and safety of their autonomous regional homes. A Declaration of the Rights of Regions is the main business of the day.

International regionalism requires a whole new political vocabulary of its own. It also urgently needs a system of political and social values of its own. New vocabulary and new narratives are essential if the humankind wants to get beyond the walls of the prison of «postmodernity», the walls of which are splashed by blood and the chambers of which still ring with the cries of tortured victims. New ideas and ways to express them are essential if the world wants to make the first step towards a more peaceful and hopeful future.

The following statements present themselves as the most important for the Declaration of the Rights of Regions:

— Every human being has a right to his/her own regional home, its safety, and inviolability.

— Every human being has a right to freely choose his/her regional identity and to belong to any regional entity.

— Every regional entity has a right to declare its independence, sovereignty, and to unilateral secession.

— Every regional entity has a right to preserve its cultural heritage and cultural values.

— All regional entities have a right to a free and open cultural interaction with each other, provided such dialog does not endanger the cultural values of either party.

The following key definitions may be used as a basis for further development of the Declaration of the Rights of Regions:

— Region

— Regional Home

Regionation (Regional nation)

— Regional sovereignty

— Unilateral regional secession

— Recursive regional secession (allowing territories to proclaim their independence from the regions which had recently detached itself from the «master state»)

— And several others

The meaning of each of these basic terms and definitions as well as of others which could be added to this shortlist must be thoroughly discussed. Such a discussion is already taking place.

It’s especially worth mentioning, that the Declaration of the Rights of Regions in no way makes the Declaration of Human Rights null and void. On the contrary: it adds a new, more realistic dimension to this document.

The idea of "regionation" certainly don’t mean that the international community must stay indifferent to genocide or ethnic cleansing taking place in any given region. However, the notion of "regionation" as a base for the regional sovereignty presents a possibility for a peaceful separation of the conflicting sides, including territorial separation which is a viable option in most such cases. At present various communities, be they ethnic, religious or regional ones, contained within a single UN member-state have no such right. They have no legal way to «unilaterally divorce themselves» from the «nation-state» in a non-violent manner if the latter doesn’t agree to such «divorce».

There certainly are and there will be in the future complex and historically tangled up cases. An international arbitration court could be an efficient tool for solving such cases. It’s worth remembering that the institution of arbitration courts used to be extremely popular in Medieval Europe and was often used in cases of conflicts between the city-states of the time.

Freedom of regional self-determination certainly doesn’t entail immediate dissolution of all existing large states, just as a right for separation doesn’t entail immediate dissolution of all marriages. In cases when different parts of a single «whole» co-exist in peace and mutual understanding «a right for divorce» only makes such union stronger. Peace and mutual understanding are attributes of freedom, not coercion, therefore, recognition of the rights of regions will strengthen inner peace in the large states where it already exists.

The Declaration of the Rights of Regions gives our world a chance for peace and freedom. Or, to be more precise, for peaceful freedom. Since the most desirable direction of the development of the humankind in the 21st century seems not to lead to the «end of history according to Fukuyama», nor does it lead to the «modernization and westernization of the whole world at any cost», it appears to point to the general emancipation of the «local territories», of the «regional civilizations». It may involve the dissolution of the «master states» which are in constant conflict with regional communities and deny their right for self-determination and free development. The Declaration of the Rights of Regions could become the international, legal and ideological basis for this global process.

Daniel Kotsyubinsky

http://region.expert/new_language/?fbclid=IwAR2gmJaCrz_3Ssl7G0tXrM_3ZiwdTrmPXBWXWuWjzTNJH-LrDs5Ep3xwdh4

September 2nd 2019, 11:29:03 am

Псков возвращается? Наблюдения петербургского путешественника




Псков возвращается?

Фото: Даниил Коцюбинский, специально для «Новой в Петербурге»

Псков возвращается?



2 сентября 2019 12:36 / Общество

Наблюдения петербургского путешественника.

Возможно, нам просто повезло. Мы приехали в Псков сразу после празднования Ганзейских дней (первый фестиваль Новой Ганзы в 1980 г. прошел в голландском городе Зволле, фестиваль 2009 г. — в Новгороде, 2018 г. — в Вологде, 2019 г. — в Пскове), к которому город старательно готовили в течение двух лет. И столица древней вечевой республики выглядела если не как идеально отполированная и воссозданная для туристов Рига, то все же как очень пристойный и заманчивый для культурно озабоченных пилигримов город-памятник.

В прошлый раз я побывал в Пскове ровно два года назад — тогда и город в целом, и музейный комплекс в Кремле произвели на меня самое меланхолическое и тягостное впечатление. Правда, в тот раз я был здесь с серьезной женой в суровой автобусно-экскурсионной поездке, а сейчас оказался на привольном корпоративе с коллегами по факультету свободных искусств и наук СПбГУ, но, думаю, контраст впечатлений о Пскове все же объясняется не этим.


Практически весь центр города был умыт и подкрашен, и сразу стало видно, до какой степени он обаятелен и красив, как бережно относятся городские власти (кто бы мог подумать!) и сами горожане — при всей их кричаще-зияющей бедности (типично провинциальные городские рынки также бросались в глаза) — к тому, чтобы сохранить максимум старины и не навредить тому, что сохранилось.

1280x1024_Псков-2_html_5319b30e.jpg

1280x1024_Псков-2_html_34b96777.jpg

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Высотный регламент практически нигде не нарушен — город как был, так и остается застроенным по преимуществу трех-четырехэтажными домами. При этом даже новодел в центре старается воспроизводить или хотя бы имитировать псковскую градостроительную фишку — деревянный этаж на массивном каменном подклете.

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Стилизация под старину до такой степени тактична, что порой мы с искусствоведом Глебом Ершовым, с которым отправились на прогулку по центру Пскова, начинали спорить по поводу того, что перед нами — аутентичный XVII век или же умелая современная стилизация.

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский


И даже архитектурная мастерская Никиты Явейна, которая творит в историческом центре Петербурга черт знает что, вроде дома-утюга на 10-й Советской, здесь спроектировала новое здание, идеально вписанное в окружающий архитектурный контекст.


Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Любопытно, что в современном псковском самосознании — и это бросается в глаза приезжему, наверное, больше, чем самим местным, — по сей день тесно переплетаются две древние линии — ориентация на Запад, на «ганзейскость», и жесткая приверженность своим православным корням.

Потому, с одной стороны, даже детские площадки в Пскове сделаны в «рыцарско-бюргерском стиле», а росписи стен в гостиничном кафе представляют древних псковичей эдакими персонажами Дюрера и Гольбейнов.

1280x1024_Псков-2_html_m784b6480.jpg

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

С другой стороны, город буквально нашпигован действующими церквями, сплошь древними, в которых служат нетипичные по нынешним «кирилловским» временам, милые и доброжелательные, как из дореволюционных времен перелетевшие, продавщицы свечных лавочек.

1280x1024_Псков-2_html_ma631334.jpg

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

А в Спасо-Преображенском монастыре, что на реке Мирожке, такие же умильные и гостеприимные монахи, любезно предложившие нам, двум явно не богомольного вида мужчинам, просто присоединиться к группе монахинь, чтобы пройти в храм с сохранившимися фресками домонгольского времени и послушать рассказ об истории создания храма.

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Любопытно было узнать, что, стремясь преодолеть языческие традиции и утвердить идеалы новой веры, новгородский епископ Нифонт (выбранный, дополню от себя, демократическим новгородским вече и привыкший считаться с настроениями «электората» по всей территории епархии, в которую входил и Псков) отказался от попыток запугать вольнолюбивых псковичей кошмарными видениями геенны огненной.

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

И потому на стенах главного монастырского храма нет изображения Страшного суда. Вместо него — роспись, которая, последовательно попадая под лучи проходящего по небосводу солнца, рассказывает о наиболее воодушевляющих и «спасительных» эпизодах Нового завета.

1280x1024_Псков-2_html_m4a9484b.jpg

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Нифонт был известен своим широким либерализмом и стремлением привлекать людей ко Христу не столько карами и запретами, сколько снисходительностью к «грехам», коренившимся в древних языческих устоях словен-новгородцев и псковских кривичей. И храм, построенный, судя по всему, на месте древнего языческого капища, который Нифонт подарил псковичам, как раз и был символом христианства открытого и инклюзивного, ориентированного на человека, не только на словах, но и на деле обладающего свободой выбора, — а не запретительно-сурового и «державного», каким русское православие стало позднее.

Глеб Ершов. Фото: Даниил КоцюбинскийГлеб Ершов. Фото: Даниил Коцюбинский

«Во Пскове, — говорит кандидат искусствоведения Глеб Ершов, — возвращение храмов церкви, когда это происходит с учетом сохранения их исторического облика, может восприниматься как полезное дело, ведь многие храмы обрели жизнь, будучи до этого по сути брошенными: денег на их восстановление у государства не находилось. Отрадный пример — церковь Богоявления с Запсковья. Еще в недавнее время внешний облик этого шедевра древнерусской архитектуры вызывал уныние и самые горестные чувства. Теперь храм обжит, его дух не выхолощен, он заиграл нужными красками в окружающем его городском ландшафте. Поскольку внутреннего убранства в нем практически не сохранилось, то размещение там высокого иконостаса, икон и современной иконной утвари воспринимается совершенно естественно. То же можно сказать и про другой шедевр псковского зодчества — храм Николы со Усохи. Установленный там новый иконостас дал жизнь храму, насытил его внутреннее пространство смыслом и придал ему необходимое целеполагание».

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Но главным архитектурным событием Пскова минувших двух лет стало воссоздание части т. н. Окольного города (внешней крепостной стены) — «Варлаамова угла». В том числе трех башен — Варлаамовой и Высокой, что за рекой Псковой (впадающей в Великую), а также Плоской — по ту сторону Псковы, на которой стоит Псковский кремль.

1280x1024_Псков-2_html_3dce8d93.jpg

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский


Прибрежный облик Пскова радикально преобразился, хотя это всего лишь малая часть великолепия, в котором утопал когда-то древний город, окруженный несколькими (как говорят, семью!) кольцами крепостных стен.


1280x1024_Псков-2_html_e19777d.jpg

«Любуемся Псковом. Господи, какой большой город! точно Париж! Помоги нам Боже с ним справиться»; «Город чрезвычайно большой, какого нет во всей Польше, весь обнесен стеною; за нею красуются церкви, как густой лес, все каменные; домов за стенами не видно. Местность превосходная; город расположен на красивой равнине», — восторженно писал о Пскове Станислав Пиотровский — участник похода польского короля Стефана Батория, осадившего (но так и не сумевшего взять) Псков в 1581 году.

1280x1024_Псков-2_html_m9e737b3.jpg

Хотя с момента московской аннексии Пскова, произошедшей в 1510 году и сопровождавшейся снятием вечевого колокола и «обрезанием ему ушей», а также депортацией всей городской элиты (как перед тем из Новгорода и Хлынова, а затем из Смоленска и других городов, обладавших развитой традицией самоуправления) вглубь Московии, прошло уже более 70 лет, город еще продолжал хранить следы былого величия. Дело в том, что в ту пору он еще сохранял важные для Москвы функции — приграничной крепости и международно-торгового пункта. Однако затем надобность у России в Пскове как страже границ и городе-купце отпала, и к началу XVIII века он решительно захирел, поскольку никаких возможностей для самостоятельного, не санкционированного империей развития ни у одного из российских городов в ту пору уже не было.

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

И сегодня некогда процветающая и могущественная купеческая республика — один из самых бедных и депрессивных российских регионов.

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Но случилось так, что два года назад директору Псковского музея-заповедника Сергею Сарченкову удалось убедить Министерство культуры начать масштабную реставрацию псковских древностей. Из бюджета через фонд инвестиционных строительных проектов и от Всемирного банка были выделены 850 млн рублей, причем, как рассказал нам в ходе экскурсии по псковским стенам и башням руководитель проекта АО «Ренессанс-Реставрация» Максим Чернов, в итоге было решено отреставрировать не только часть крепостной стены с башнями, но также Двор Постникова и Поганкины палаты.

По Двору Постникова — комплексу из двух зданий XVII века («Большой сундук» и «Малый сундук»), где вскоре разместится экспозиция Псковского исторического музея, — нам также довелось побродить и увидеть воссозданный исторический фасад, как будто сошедший с картины Рябушкина, а также интерьеры с изразцовыми печами.

1280x1024_Псков-2_html_m2bb882d9.jpg

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Работы начались в августе 2017 года и должны закончиться в ноябре 2019-го, реставрация Поганкиных палат продлится чуть дольше. «Архитектурные решения по Варлаамовской башне принимались совместно разработчиками проекта, директором музея и его сотрудниками и, что очень важно, с учетом мнения горожан, — рассказал Максим Чернов. — Для меня главная оценка проделанных нами работ — это позитивные отзывы горожан и гостей города. Надеемся, что заказчик также оценит наш труд положительно и начатые нами работы продолжатся в самом Кремле. Вообще, я бы хотел, чтобы Псков в итоге стал идеальным туристическим центром — с безупречными дорогами, отреставрированными объектами, продуманными туристическими маршрутами и отличным международным сообщением. Еще два года назад все это могло показаться утопией. Но сегодня, мне кажется, есть повод для осторожного оптимизма».

Фото: Даниил КоцюбинскийФото: Даниил Коцюбинский

Что ж, Псков в самом деле выглядит как оживающий город, у которого вместе с возвращенным прошлым появляется и будущее. Дай бог, чтобы об этой некогда славной европейской республике снова не забыли на 500 лет.

Псков — Санкт-Петербург


P. S. Когда мы уже собирались уезжать и стояли на живописном берегу Псковы, мимо нас проехал очарованный велосипедист в наушниках, громко распевая какую-то экстатическую песню. Сперва туда, потом обратно. И все пел, пел… Мне показалось это добрым знаком.


http://novayagazeta.spb.ru/articles/12280/?fbclid=IwAR0oGy3H019sQG0ta1vqoiEo5GND6-1-w_3gfXSntMhXs79tDykjs1dY5rE

October 5th 2019, 10:27:43 am

АЛЕЙДА АССМАН: «Немцам предстоит изобрести себя как нацию заново»


«Немцам предстоит изобрести себя как нацию заново»

АЛЕЙДА АССМАН: БОЛЬШОЕ ИНТЕРВЬЮ

текст: Даниил Коцюбинский

© WDR

Профессор Констанцского университета и крупнейший в мире специалист по вопросам исторической памяти и мемориальной культуры, автор многих книг, четыре из которых вышли на русском языке в серии «Библиотека журнала “Неприкосновенный запас”» издательства «НЛО», Алейда Ассман в конце сентября 2019 года приехала в Санкт-Петербург, чтобы принять участие в конференции «Гранин и Германия. Трудный путь к примирению». Также Алейда Ассман представила свою новую книгу — «Забвение истории — одержимость историей», только что вышедшую на русском языке. По просьбе COLTA.RU об этой трилогии, включившей в себя работы разных лет, с Алейдой Ассман побеседовал историк Даниил Коцюбинский.

«Кем мы, немцы, хотим быть?»

— В вашей книге вы затрагиваете множество тем, но при этом красной нитью через 500-страничный том проходит тема немецкой мемориальной культуры. Вы утверждаете, что эта культура должна помочь немцам «переизобрести себя как нацию». В России, уверен, многих это удивит: зачем «изобретать заново» то, что уже и так хорошо, если учесть, что ФРГ сегодня — одно из самых успешных национальных государств Европы?

— Германия очень успешна экономически, но тема нации для нас по-прежнему табуирована. В Евросоюзе все чувствуют себя, в первую очередь, представителями своего государства, своей нации и лишь во вторую очередь — представителями Европейского союза. В Германии наоборот: немцы, прежде всего, чувствуют себя представителями ЕС и лишь потом — представителями своей нации. Немецкие интеллектуалы не любят говорить о «нации», потому что они боятся, что следующий шаг в этом разговоре — «национализм», а затем и «национал-социализм».

— Но если с экономикой у Германии все хорошо, зачем специально размышлять о том, кем немцы должны себя считать в первую очередь — «нацией» или «частью Европы»?

— Истина не только в деньгах. Художник Ансельм Кифер как-то сказал: «У всех наций, которые существуют в Европе, есть свой национальный миф. Но у нас, немцев, такого мифа нет». Немецкий миф был опасным и деструктивным, и мы не хотим его возрождения. Мы надеялись, что сможем просто «принадлежать к международной семье народов» и забыть о нации. Но оказалось, что это не работает.

— В чем именно это «не работает»? Где доказательства того, что отсутствие национальной идеи — действительно проблема для немецкого общества?

— Проблема в том, что концепция нации, от которой отказались либеральные интеллектуалы, была подхвачена и присвоена ультраправыми. Они утверждают, что мы, немцы, не можем жить без позитивного концепта нации. Они стремятся к такой истории нации, которая основана на чести и гордости…

— И вы, со своей стороны, считаете нужным предложить немцам романтический проект нового немецкого национализма, альтернативный правому?

— Нет, конечно же, это было бы абсурдом! Мы не можем вернуться в 1807 год, когда Фихте писал «Речи к немецкой нации». Фихте хотел создать единую нацию из какой-то мешанины. Но сегодня перед нами стоит задача, по сути противоположная. Мы не пытаемся создать «что-то из ничего». Есть нечто конкретное, оно уже существует и должно быть проработано. Немецкая нация — это то, что должно быть основано на определенном повороте, на новом национальном нарративе, который включал бы то, что было нами забыто, и реинтерпретировал историю, базируясь на исторических исследованиях и памяти о жертвах.

© «Новое литературное обозрение»

— Как именно должна выглядеть позитивная национальная идея Германии сегодня? Не будет ли это просто возврат — на новом, разумеется, идеологическом уровне — к старой, предложенной все тем же Иоганном Готлибом Фихте, идее Германии как лидера Европы?

— Если Германия нашла свое место в рамках ЕС, это стало возможно потому, что германская нация примирилась с другими нациями — Францией, Россией и другими. На протяжении 40 лет Германия была расколота, Германия была маленькая, само воссоединение Германии воспринималось многими другими странами как угроза. Многие в других странах очень опасались того, что в итоге слияния ФРГ и ГДР возникнет гипертрофированное немецкое самосознание. Но боялись этого также и многие немцы! Они боялись стать единой нацией. Было очень мощное противодействие национальному стремлению со стороны интеллектуалов. Например, были очень жаркие дебаты относительно переезда столицы из Бонна в Берлин, из маленького провинциального города — в прежнюю столицу, а также по поводу создания — в эпоху канцлера Гельмута Коля — Национального исторического музея.

Но нельзя же вечно жить страхом перед идеей нации и ее отрицанием! Германия должна была взять на себя политическую ответственность. Вот почему такой важной стала тема мемориальной культуры, к которой прикован и мой интерес. Мемориальная культура является средством изменения национальной идентичности. Она должна быть основана на рефлексии и включать в себя в том числе негативные эпизоды, а также раскаяние и чувство ответственности за свои преступления в прошлом. И — в более широком смысле — она должна ответить на вопрос, который должен быть задан: кем мы, немцы, хотим быть?

— Основоположник теории коллективной памяти Морис Хальбвакс, которого вы часто цитируете, считал, что идентичность группы базируется, прежде всего, на ее актуальной памяти о ключевых событиях прошлого, о корнях и истоках, а не на мечте о будущем…

— Я не верю в возможность четкого отделения «будущего» от «прошлого». Вопрос о том, кем вы хотите быть, нельзя отделить от вопроса о том, кем вы были. По этой причине я перечислила четыре пункта европейской идентичности в моей книге «Европейская мечта». Они взяты из прошлого опыта как ключи для будущего развития. Книга переводится на русский язык и выйдет в следующем году.

Вообще идентичность, как и нарратив, не может быть построена «с нуля», это должно быть основано на работе с материалом прошлого. Забывание прошлого подразумевает опасность того, что вы его можете повторить. Это нужно помнить, чтобы отличаться от прошлого и не повторять его. Мы воспринимаем преступления прошлого не только с точки зрения германских преступников, но также с точки зрения их жертв. Цель нашей исторической памяти состоит в том, чтобы дистанцироваться и освободиться от тоталитарного нацистского прошлого, попытаться стать открытыми, сделать акцент на истории соседей, которые пострадали от немцев. Если мы включим память этих народов в свою память, мы научимся в дальнейшем быть более диалогичными и не запираться в нашей «мегалотимии» (то есть в желании быть признанными другими в качестве высших — термин Фрэнсиса Фукуямы).

— Если современные немцы должны относиться к Третьему рейху как к чему-то чужому, не имеющему к ним исторического отношения, тогда зачем им вообще об этом специально помнить? Ведь — опять процитирую Хальбвакса — группа стремится помнить только о том, что считает своим, а не чужим.

— Если мы строим память на жестком групповом разделении на «ингруппы» и «аутгруппы», на «своих» и «чужих», на «друзей» и «врагов», мы автоматически отстаиваем этнически однородное общество. Это эксклюзивный вид групповой идентичности, он лишает права на существование тех, кто происходит из других мест и у кого другие групповые истории. Такой подход может оказаться геноцидным. Хальбвакс, который был убит нацистами, конечно, не имел в виду такую «закрытую» групповую память. Он вообще говорил о социальной памяти, которая существует неформально и не поддерживается бюрократией и армией. Для Хальбвакса разные группы существуют в одном обществе. И давайте не будем забывать очевидное: каждый человек всегда принадлежит к разным социальным группам!

А почему надо помнить о преступлениях даже того прошлого, которое стало для нас чужим, — потому что, если ты это забудешь, оно повторится. Мы это видим на примере AfD — движения «Альтернатива для Германии». Они реально не хотят помнить о преступлениях прошлого, они «удаляют» Гитлера из немецкой истории. Дело в том, что всякая память селективна. И каждый выбирает для себя те «кусочки», которые ему нужны. Поэтому, выбрав те фрагменты немецкой истории, которые им выгодны, приверженцы AfD строят для себя пьедестал, пропагандируя свои гордость и честь. И так происходит не только в Германии, но и повсюду в Европе: в Италии снова превозносят фашизм, в Испании вновь чествуют Франко! Я очень надеюсь, что в Германии благодаря ее мемориальной культуре эти попытки не будут столь успешными.

Можно привести также пример Австрии, у которой тоже фашистское прошлое. Но после 1945 года у австрийцев не было внешнего давления, которое заставило бы их проработать свое прошлое, и вплоть до 1980-х годов они принимали миф о том, что стали первой невинной жертвой Гитлера. У них не было общественных движений, критически настроенных по отношению к собственному прошлому, каким было молодежное движение 1960-х годов в Германии, когда дети противостояли родителям и поднимали вопрос об их вине. Поэтому в Австрии существует сильная фашистская преемственность, закрепленная в феномене FPÖ (Австрийской партии свободы).

Вообще угроза неофашизма существует не только в Европе, но и в других странах, даже в США…

— Иными словами, многие государства в современном мире страдают своего рода хронической «фашистской инфекцией», которую надо регулярно подавлять «инъекциями» антифашистской исторической памяти?

— Я бы говорила не о «регулярных инъекциях», а, скорее, о трансформации идентичности. Если вы хотите медицинскую метафору, я бы предложила другую: иммунитет, который также является формой исцеления. Но мы все же говорим не о лекарствах и болезнях, мы имеем дело с процессом обучения. То, о чем мы говорим, — это есть усвоение уроков истории.

Только что вышла толстая книга американки Сьюзан Нейман (Susan Neiman) «Learning from the Germans: Race and the Memory of Evil»(«Обучаясь у немцев: раса и память о зле»). Автор — с Юга США, и она пишет, что расизм сегодня продолжает существовать в менталитете и поступках людей. И она как раз говорит: нам, американцам, надо больше учиться у немцев, учиться технологии преодоления прошлого, которая не позволяет истории продолжиться через «натурализацию» зла и через движение к повторению расистского насилия...

— В выступлении на конференции «Гранин и Германия» вы сказали о том, что народам, прежде всего, следует помнить о жертвах насилия — как своих, так и чужих. В то же время в одной из ваших книг («Длинная тень прошлого») вы писали о том, что немцам необходимо помнить, в первую очередь, о преступлениях Третьего рейха и жертвах Холокоста, а о страданиях немецкого народа в период Второй мировой войны (бомбежках, массовых изнасилованиях, депортациях etc.) следует сохранять память лишь на регионально-семейном, а не общенациональном уровне. Нет ли между этими двумя тезисами противоречия?

— После 1945 года немцы помнили, в первую очередь, свои собственные страдания. Их собственная травма, а также травма стыда препятствовали развитию у немцев сочувствия к еврейским жертвам. Потребовались три-четыре десятилетия — смена поколения, — чтобы немцы смогли разблокировать свою эмпатию по отношению к другим жертвам. После того как в Германии установились рамки памяти о Холокосте, после воссоединения двух государств было абсолютно законно и необходимо расширить эти рамки и дать место также травмирующим событиям, связанным с самим немецким народом и его трауром.

Вообще же путь развития мемориальной культуры всегда находится в стадии разработки и продолжается по сей день. Помимо памяти о жертвах Холокоста, а также о собственных травмах немецкий народ должен узнать и о других гуманитарных катастрофах, за которые Германия несла ответственность, и признать их. Например, о страданиях народов гереро и нама — первом геноциде XX века, осуществленном германскими колониальными властями. Многие европейские народы пострадали от германского нацизма. Особое место здесь должна занять блокада Ленинграда, унесшая жизни миллиона человек…

— Но если идентичность группы базируется на все время расширяющемся покаянии за преступления прошлого, как перейти от депрессивного к оптимистическому восприятию себя как нации?

— Если в истории вашей нации имели место преступления, у вас есть шанс либо раскрыть их, раскаяться в них и почтить память жертв — либо скрыть их, молчать и таким образом продолжать причинять зло жертвам. Речь не о депрессии или оптимизме, речь о принятии морального решения.

Понятие вины применимо только к человеку, который должен быть привлечен к ответственности. Когда же мы говорим о politics of regret (Джеффри Олик) — политике сожаления, извинения, раскаяния, — мы говорим о государствах, которые берут на себя ответственность намного позже того времени, когда произошли события.

Национальная гордость — очень сильная вещь. И было очень трудно преодолеть тип мышления, основанный на «гордости и чести», потребовалось много времени, чтобы развить иной, основанный на сочувствии к жертвам, вид памяти в истории человечества. Данный процесс стимулируется эмпатией и чувством ответственности. Это положительные качества, и им подражают сегодня во многих странах.

Вообще «покаяние» — это термин, идущий из сферы религии и имеющий отношение к искуплению греха и вины. В исторической памяти нет и не может быть искупления. Кто мог бы простить такое непостижимое преступление, как геноцид? Христианский, православный, еврейский Бог? А как быть с неверующими? Поэтому не искупление, но общая память — не только о жертвах, но и с жертвами — может заставить нас стать более мирными нациями.

— При этом память о Холокосте, по вашему мнению, всегда будет занимать центральное место в немецкой мемориальной культуре. Сколько лет или веков эта память должна оставаться ключевым элементом немецкого самосознания?

— Эта память не подлежит количественному измерению. И для памяти о Холокосте нет временных ограничений. В Германии и во многих других местах она стала частью самосознания и идентичности. Это определяет нас. Если мы забываем об этом, мы больше не «мы». Кстати, наш центральный День памяти об этом событии приходится на 27 января, потому что в этот день в 1945 году Красная армия освободила Освенцим — факт, который часто игнорируется или преуменьшается в западной памяти о Холокосте. И у меня вопрос: почему это не стало Днем памяти, который мы разделяем с российским народом? Можем ли мы изменить это в будущем?

— И все же: почему применительно к памяти о Холокосте нельзя использовать стратегию постепенной нейтрализации и музеефикации, то есть ту технику забвения, о которой вы подробно пишете в первой части вашей книги? Нет ли опасности того, что негативная память немцев о своем прошлом в конечном счете превратится в аргумент в пользу своего превосходства над другими: «Мы умеем так образцово раскаиваться в ошибках нашего прошлого, что теперь можем научить этому всех остальных!»

— Есть немецкие интеллектуалы, которые говорят именно это: мы не должны гордиться собой как «чемпионы мира по умению помнить». Но разве речь идет о гордости? Если Германия вновь обрела некоторое достоинство среди наций, то это потому, что она усвоила ценности и воспоминания, которые делают возвращение к старым формам агрессии маловероятным. Немцы в XX веке первыми стали чемпионами мира по убийствам, прежде чем стали чемпионами мира по памяти. Эти две вещи связаны, поэтому нет повода для гордости, но только для самосознания, сочувствия и сожаления.

«Я остаюсь приверженцем идеи нации»

— С одной стороны, вы стремитесь к формированию у немцев полноценной национальной памяти. Но, с другой стороны, сами пишете, что эта память недостаточна и что ей нужна помощь со стороны локальных «памятей», в том числе региональных, городских, в которых нет «пробелов и разрывов», которые не нагружены сознанием коллективной исторической ответственности за эпоху нацизма и его преступления. И в то же время вы рассматриваете регион просто как одно из «мест памяти» (lieu de mémoire), то есть как объект памяти, а не субъект. Почему? Разве регион не может быть активным носителем исторической памяти?

— Я абсолютно согласна с вами. В регионах развиваются специфические местные воспоминания, как и в городах. Вообще я делаю различие между исторической политикой, то есть тем, что делает государство через музеи, школьные программы, коммеморативные практики и т.д., — и мемориальной культурой, которую создают искусство, литература, гражданское общество и разного рода локальные группы. В том числе города и регионы. И эта локальная мемориальная культура очень прочно привязана к месту — в одном городе совершенно не знают, что происходило в другом. Здесь вы видите важное множество, встроенное в национальную память, потому что все региональные «памяти» содержатся в единой национальной памяти и создают ее напряженность и творческую динамику.

— Но почему бы в этом случае не предложить Германии вместо национального — нагруженного негативными переживаниями и чреватого опасностями фашистского реванша — региональный мемориальный проект? Почему мемориальный акцент не сместить с «германской нации» на «Германию регионов»?

— Потому что у нас есть государство, и оно необходимо! И государству нужна национальная мемориальная культура. И мы, ученые, должны работать вместе с государством. Да, я — независимый ученый. Но я должна стараться делать то, что предотвращало бы тоталитарные тенденции в развитии государства и укрепляло бы демократические.

— Нобелевский лауреат по литературе Гюнтер Грасс — которого вы также много цитируете и который тоже, как и вы, беспокоился о том, чтобы в немецком обществе не возродились тоталитарные настроения, — как известно, выступал против объединения ФРГ и ГДР. В том числе потому, что стремился инициировать полноценный разговор не только о жертвах Холокоста, но и о немецких жертвах времен Второй мировой войны, не опасаясь при этом развития в обществе реваншистских настроений, угроза которых ему виделась как раз в воссоздании «большой Германии». Почему сегодня не попытаться сделать ставку на локальную, региональную немецкую память, свободную от угрозы нового авторитарного реванша?

— Есть такая позиция: «мы не хотим возвращаться к понятию нации, мы все обожглись на понятии “нация”, и потому пусть будет Европа регионов». Австрийский писатель и мой друг Роберт Менассе в различных своих произведениях — даже в художественной прозе — представлял эту позицию, и я с ним много спорила.

Я считаю понятие нации очень важным. Я остаюсь приверженцем идеи нации. Дело в том, что Германия — странна иммиграционная, к нам приезжает огромное количество народа, и только нация может их всех «переварить».

— Вы хотите сказать, что Германия и германская нация должны существовать, в первую очередь, для мигрантов?

— Нет, разумеется! Не «для» мигрантов, а «с» мигрантами. Для этого нам и требуется «новое изобретение нации».

«История всегда частична и избирательна»

— Президент России Владимир Путин тоже много говорит о «возрождении российской нации». Как в этой связи вы оцениваете его деятельность в этом направлении?

— Говорить о «нации» можно очень по-разному. Китайцы тоже хотят построить «национальное государство», но это совсем не то, чего хотим мы, немцы. Они хотят создать империю и назвать ее нацией. Историческая политика, которая не опирается на живую мемориальную культуру и которая подменяет нацию империей, становится тоталитарной.

— Вы полагаете, в России также речь идет о тоталитарной исторической политике и тоталитарном режиме?

— Я говорю о конкретных критериях. Сейчас в России правительство принимает властные решения и берет на себя ответственность за создание новых музеев. Это идет рука об руку с отстранением от мемориальной активности представителей гражданского общества и закрытием или демонтажом созданных ими музеев и архивов. Я хотела бы видеть общие и совместные усилия в мемориальных проектах, но то, что я вижу, — это «отсечение» независимого мышления и гражданского участия. Если критически мыслящий историк теряет свою работу, если ученые не могут покинуть страну, не могут общаться с зарубежными коллегами, если музеи закрываются, если царит цензура — то да, это захват мемориальной культуры государством.

Чего я сейчас не вижу в России — так это попыток создать демократическую национальную память, которая учитывала бы воспоминания российских граждан. Средства массовой информации не вызывают острых дискуссий по этим темам, где бы сталкивались разные мнения, а инициативы гражданского общества часто подавляются. Например, отброшена память о революции 1917 года. Она просто исчезла, как потухшая звезда! Но с этим событием связано много воспоминаний: с одной стороны, это воспоминания о позитивных явлениях — таких, как модернизация, социальная мобилизация, эмансипация и искусство, с другой — о государственном терроре. Причем эти воспоминания актуальны для граждан как России, так и иностранных государств. Налицо акт забвения или молчания, но нет попытки переосмыслить это прошлое в свете настоящего. То же самое относится и к 1989 году: коммеморации, связанные с 30-летним юбилеем событий этого года, проходят сейчас во многих странах, но не в России, хотя Горбачев назвал эти события второй (демократической) революцией! Вообще у меня ощущение, что в российском обществе есть масса воспоминаний, но лишь немногие из них находят отклик в публичной сфере (как 9 Мая). Я полагаю, что вопросы коллективной и национальной идентичности вытекают из исторического понимания того, откуда мы пришли и что пережили в прошлом. Конечно, сегодня идентичности должны меняться, поскольку и обстоятельства радикально меняются, но здесь — в России — я вижу не трансформацию (перестройку) идентичности, подкрепленную памятью, а, скорее, новую идентичность, созданную «с нуля» и притом с очень избирательными отсылками к прошлому.

— А разве разговор о «создании немецкой нации заново» не похож на попытку создать ее «с нуля»? Вообще как немецкая история начиная с 962 года, с создания Священной Римской империи германским королем Оттоном I, может быть «единой немецкой историей» и в то же время состоять из пробелов и разрывов, отчуждающих от общей немецкой истории некоторые фрагменты и даже целые эпохи?

— Честно говоря, 962 год ничего не значит ни для меня, ни для тех, кого я знаю. И непонятно, почему это должно стать началом истории Германии. История, которая вошла в память, — это нарратив, а не длинный список дат, связанных хронологией. Повествования всегда частичны и избирательны, но они что-то говорят о том, кто мы, напоминая нам, откуда мы, и ориентируя нас на то, кем мы хотим быть в будущем. В Германии только AfDзаинтересована в долгом и непрерывном историческом повествовании, чтобы скрыть «пробелы и разрывы» нацистского прошлого, которое явилось периодом безудержного насилия. Все остальные, включая молодое поколение, больше интересуются исторической правдой (то есть ключевыми событиями прошлого, которые важны для формирования нашей мемориальной культуры), чем гладкой преемственностью, созданной политической партией.

Повторяю, нет исторических повествований без пробелов и разрывов. Поэтому всегда надо задавать вопросы. Что именно входит в рамки памяти? Кто рассказывает историю? Кто извлекает выгоду из этой истории? Кто страдает от молчания? Все эти вопросы являются частью процесса, который призван сделать повествование более инклюзивным и плюралистическим для общества, откликающимся на различные требования и на эмоциональный напор.

— Вы пишете, что при тоталитарных режимах государство насаждает «обязательную патриотическую версию истории, как это сейчас происходит в России». При этом «индивидуальные воспоминания и семейные истории приобретают статус аргументов в пользу альтернативной истории, которыми пользуются диссиденты и неправительственные организации». Как в этом случае вы охарактеризуете политический режим в Израиле, где, по вашим же словам, с одной стороны — государственный мемориальный патриотизм, а с другой — «альтернативная история» общественных деятелей «Зохрота» и сообществ интеллектуалов, стремящихся сохранить память о Накбе — трагедии депортации палестинского народа?

— Израиль находится в положении оккупирующей нации, стирающей память о палестинцах. Это то, что делали все народы-колонизаторы: они захватывали землю и стирали память коренных народов. Сегодня мы можем рассказать ту же историю о прошлом европейских или американских наций-колонизаторов, но в случае с Израилем это происходит в настоящем, на наших глазах, и никто не возражает из-за позиции властных структур и наличия табу. В Израиле есть много людей, которые возражают против этого колониального стирания палестинского прошлого, но, к сожалению, они не имеют голоса в стране и не имеют политического представительства. «Забывание» в этом случае не является невинным актом незнания… Если в этом регионе когда-либо будет установлен мир и будут построены два государства, должно быть место для двух памятей/историй и для признания взаимной травмы и несправедливости попыток стирания памяти.

— В демократических странах, в отличие от недемократических, по вашим словам, есть «рынок истории, предлагающий различные исторические нарративы». Как в этой связи вы оцениваете криминализацию отрицания Холокоста, которая существует в Германии и многих европейских странах? Не противоречит ли уголовный запрет на отрицание Холокоста принципам «свободного рынка исторических нарративов»?

— Термин Geschichtsmarkt («свободный рынок исторических нарративов») использовался в начале XX века, когда исторические книги были бестселлерами, а историки писали для широкой читательской аудитории, состоявшей из бюргеров. Несомненно, существует множество противоборствующих нарративов и контрнарративов, но что не допускается — это подрыв правил исторической науки. Поэтому некоторые нормы необходимо соблюдать. Отрицать историческую реальность убийства европейских евреев немцами и сотрудничающими народами запрещено в Германии, где последствия этих преступлений все еще видны в очень многих местах. Отрицать эту историю — это не просто «создавать альтернативную версию истории», но ставить под сомнение устоявшиеся основы истины и факты историографии и, таким образом, явно посягать на демократические принципы.

«Исследование памяти — понятие многозначное»

— Какова основная цель науки о коллективной памяти? Сперва вы говорите о том, что не стремитесь поучать социум: «В моей книге <...> не ставится вопрос: “Что должны помнить немцы?” Меня, скорее, интересует вопрос нашей встречи с историей». Но далее все же предлагаете верную, с вашей точки зрения, расстановку мемориальных акцентов: «...необходимо укреплять память о Холокосте с помощью символов, ритуалов и средств массовой информации». Так что же такое изучение памяти — академическая наука или политическая журналистика?

— Исследования памяти (memory studies) могут являть собой одно из трех направлений — либо быть всеми тремя сразу. Первое: вид этнографической полевой работы, наблюдение за культурными обычаями в настоящем или, если это связано с деятельностью людей в прошлом, форма историографии. Второе: это дискурс, основанный на участии, в котором ученый оказывается вовлечен в объект своего исследования. (Кстати, так или иначе, это верно для историографии в целом, но редко признается должным образом.) И третье: исследование памяти также является критическим дискурсом, вырабатывающим нормы для оценки процессов в дополнение к их описанию. В этом случае, однако, нормы основываются на дискурсивных процессах и (хочется надеяться) на прозрачных принципах; при этом эти нормы не должны обязательно разделяться читателями.

— Вы называете Холокост главным событием XX века и память о Холокосте — центральным мемориальным сюжетом. Цель понятна: сделать человечество максимально чувствительным к правам человека, чтобы не допустить повторения геноцида. Но почему мировое сообщество на протяжении десятилетий — когда память о Холокосте уже преодолела стену молчания, а затем оказалась в центре международного мемориального дискурса — так поздно замечало новые случаи геноцида? В Камбодже в 1970-х годах. В Руанде в 1994-м. В Мьянме (геноцид рохинджа) в последние несколько лет. Есть и другие примеры. И в ваших книгах вы пишете о Холокосте, о геноциде народов гереро и нама, о геноциде армян, но гораздо меньше обращаете внимание на более современные примеры геноцидов. Означает ли это, что память о Холокосте не оправдывает тех надежд, которые на нее принято возлагать? А в случае с памятью о Накбе даже мешает, накладывая на этот мемориальный дискурс табу?

— Акцент на Холокосте связан с моим собственным национальным, историческим и поколенческим видением. И это ужасная человеческая трагедия, что геноциды продолжаются по сей день вместо того, чтобы успешно предотвращаться! Но больше нет такой длительной задержки в выявлении и признании этого. Я думаю, что в этом отношении Холокост внес изменения, потому что его запоздалое признание, а также исследования и дискурс сформировали наше понимание и терминологию для характеристики других геноцидов. Здесь следует также упомянуть имя Рафаэля Лемкина, который создал термин «геноцид» как юридический инструмент. Итак, мой ответ: тот факт, что геноциды не прекратились после Холокоста, не означает, что память о Холокосте не повлияла на то, как мы воспринимаем геноциды и как к ним относимся.

October 21st 2019, 8:24:28 am

КАТАЛОНИЯ КАК ДВЕРЬ В БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ


КАТАЛОНИЯ КАК ДВЕРЬ В БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ


Не знаю, сознают ли это в полной мере сами каталонцы, захваченные борьбой за свободу своих политзаключённых и за проведение повторного референдума о независимости, но то, что они делают сегодня – без преувеличения – будет иметь последствия для всего человечества на протяжении, как минимум, XXI века. Собственно, они этот новый век и начали ровно два годна назад, когда попытались бросить вызов основному закону всей новейшей международной жизни – принципу суверенитета и территориальной целостности государств – членов ООН.

О том, что этот этатистский принцип завёл современное человечество в непролазную трясину горячих точек, геноцидов, этнических чисток, нескончаемых гражданских войн «всех против всех» и миллионных потоков беженцев – написанослишком много, чтобы повторять это заново и подробно.

Много сказано и о том, чего не хватает международному праву, чтобы разрубить все эти удушающие человечество и перманентно кровоточащие гордиевы узлы. Не хватает права регионов на одностороннюю сецессию – то есть на отделение от «страны-хозяина» не по его «милостивому разрешению», а по собственной воле.

За истекшие после Второй мировой войны десятилетия было сказано много красивых фраз – и о праве народов на самоопределение, и о деколонизации, и о недопустимости лишения территорий права на самоуправление и равноправное представительство в центральных органах власти и т.д.

Все эти декларации, однако, так и осталась словесной мишурой, поскольку в реальности не дали ни одному из территориальных сообществ добиться независимости в полной мере самостоятельно – то есть либо без «разрешения» со стороны «хозяина», либо без прямой протекции – дипломатической или вооружённой – со стороны других государств, более сильных и влиятельных, нежели прежний хозяин.

Практически все заморские владения бывших колониальных держав получили независимость исключительно по доброй воле своих бывших хозяев.

При поддержке сильных внешних покровителей вырвались из объятий государств-хозяев (в основном – всё тех же, произвольно нарезанных колонизаторами уродливых и нежизнеспособных failed states) Бангладеш, Восточный Тимор, Южный Судан и некоторые другие государства. Таким же путём получило независимость – хотя до сих пор и не стало членом ООН – Косово. Часть из этих государств, чью независимость по тем или иными причинам не желают признавать большинство мировых сверхдержав – так и остаются в «серой зоне», фактически превратившись в сателлитов своих покровителей (kin-states) – Северный Кипр, Южная Осетия, Абхазия, Карабах, Приднестровье. Отдельным счастливчикам из числа частично признанных государств сверхдержавным консенсусом позволено «быть по факту», хотя и отказано в полноправном членстве в ООН – например, Тайваню, Палестине, Сомалиленду, тому же Косово.

Но огромная масса территориальных сообществ – этнических. конфессиональных, чисто гражданских – по-прежнему бьётся за право на независимость. Бьётся, увы, как рыба об лёд. Ибо – как детям в приюте – везёт, и то изредка, лишь тем из них, кого решили взять под крыло опекуны или приёмные родители.

Но как быть тем несчастным «сепаратистам», у кого нет ни мощного пула влиятельных государств-покровителей, ни хотя бы одного мало-мальски надёжного kin-state? А ничего не остаётся. Терпеть, надеяться и ждать. Либо вести бесконечную и беспросветную войну, которую мировой истеблишмент будет десятилетиями «не замечать». Как он дружно «не заметил», например, референдум о независимости – прошедший в том же сентябре 2017 года, что и каталонский – в Иракском Курдистане, где в голосовании приняли участие более 70% граждан, более 90% из которых высказались за независимость Курдистана от Ирака. Но кто услышал в мире об этом событии? Никто. И какие оно возымело последствия? Никаких.

Однако, каталонских сепаратистов, их референдум, их политзеков и их протест «не замечать» – невозможно. И не потому, что всё это происходит в благословенной Европе. А точнее, не только потому.

Каталония бросает сегодня вызов не столько чиновному Мадриду, сколько всему международному истеблишменту и всей его Realpolitik, основанной – по умолчанию – на признании за странами золотого миллиарда права произвольно толковать принцип государственного суверенитета применительно к «недостаточно цивилизованным странам», не ставя его при этом ни под малейшее сомнение применительно к себе.

Кейс Каталонии раскалывает эту фальшивую скорлупу международной Realpolitik и обнажает фальшь её двойных стандартов.

Вся новизна, острота и «неперевариваемость» каталонского кризиса для Европы и Запада в целом (достаточно вспомнить, что ЕС на протяжении двух лет так и не смог выработать внятной позиции по каталонскому референдуму, и посмотреть торопливо-мутные сюжеты Euronews, посвященные каталонскому кризису сегодня), заключается в том, что односторонней сецессии требуют не несчастные аборигенные меньшинства, которых угнетают недостаточно цивилизованные правители «стран-изгоев» – но граждане крупнейшей и одной из самых влиятельных в Европе и мире либеральных демократий – Испании. Страны, в которой парламентаризм и автономизм – сверху донизу. В которой у всех территорией есть право на региональные языки и равное представительство в центральных органах власти. В которой, одним словом, есть всё, «что должно быть в цивилизованном государстве». И вот граждане именно такой страны вдруг заявляют: «Мы не хотим быть больше гражданами Испании! Мы хотим быть только гражданами Каталонии! Дайте нам свободно проголосовать, отделиться и стать независимыми!..»

И в итоге рушится то главное и «святое», на чём держится (впрочем, всё менее убедительно) весь современный миропорядок – принцип суверенитета и территориальной неприкосновенности «ведущих держав», которые сами объявили себя цивилизованными, а также всех прочих, кому они милостиво даровали такое же (хотя, как показывает практика, и не безусловное) право на сохранение себя и своей территориальной целостности любой ценой.

Иными словами, Каталония как бы говорит всему миру – причём не только «странам-изгоям» или «несостоявшимся государствам», но и всем великодержавным грандам: «Ваше время кончилось. На место вашего – национального – суверенитета приходит новый суверенитет: региональный . А точнее, регионально-национальный». Суверенитет региональных наций, или «регионаций», в отличие от суверенитета нынешних «объединённых наций» не даруется «сверху» державами-покровителями или их объединениями, вроде ООН или ЕС, но вырастает «снизу» – со стороны свободно самоопределяющихся территориальных сообществ: регионов. Он не нуждается ни в покровительстве kin-states, ни в санкциях международных институтов. Региональный суверенитет – заявительный, а не разрешительный. При этом он – не агрессивный по определению, ведь региональное сообщество – сугубо локально. Оно стремится не к поглощению соседних регионов (в противном случае оно сразу же перестало бы быть региональным и превратилось бы в «национально-государственное», а по сути – имперское), а исключительно к самоопределению – через референдумы, переговоры и согласования – в пределах исключительно своего гражданского сообщества.

Вот как выглядит революционный месседж, который по факту адресует сегодня Каталония всему миру и который, как нетрудно понять, «взрывает» всю текущую международно-правовую и внешнеполитическую повестку дня. Взрывает, но не для того чтобы повергнуть мир в ещё больший хаос (как это пытается представить глобальный истеблишмент и как это чудится испуганным этатистам по всему миру), но лишь для того, чтобы дать возможность начать, наконец, разрешать все «неразрешимые противоречия» – путём мирного волеизъявления граждан тех или иных территориальных сообществ. То есть путём референдумов и соглашений, а не посредством «Анфалей», «Бурь в пустыне» и разных прочих КТО-АТО.

И если каталонцы победят, мир очень скоро станет другим. В нём появится много новых не очень больших государств и исчезнет множество очень больших проблем – прежде всего, войн.

Одним словом, добиваясь права на «самовольное» отделение от Испании через референдум, каталонцы открывают миру дверь в более мирное и счастливое будущее. Не уверен, повторюсь, что сами они это сегодня до конца понимают. Но уверен, что рано или поздно это поймут не только они.

Даниил Коцюбинский

FacebookВконтакте

December 8th 2019, 1:13:48 am

Петербургская нация: краткий очерк истории. (Из газетного архива)


1703-2003



«Дело», 15/1/2003


Петербургская нация: краткий очерк истории

Константин Жуков, Даниил Коцюбинский

Давно было замечено, что коллективное сознание (и подсознание) петербуржцев обладает чертами, совершенно на характерными для России. Речь, разумеется, о той части государства, которая является собственно "россиеобразующей".

Новгородская колыбель

Многое из того, что сегодня должно быть включено в понятие "петербургская цивилизация", существовало задолго до Петра.

Приневские земли, издревле принадлежавшие Новгородской республике, с незапамятных времен были населены финно-угорскими племенами. В отличие от остальной Руси, Великий Новгород развивался не как военно-хозяйственная резиденция правителя (азиатский тип), а как вольный город (европейский тип). Неудивительно, что в древнем Новгороде уже в 11-12 веках существовала почти поголовная грамотность, а городские дороги регулярно мостились и вплоть до вхождения в состав Московского государства пребывали в идеальном состоянии.
Стержнем новгородской культуры была торговля, в отличие от серединной Руси, где на первый план выдвигалось воинское дело. Культура, преимущественно ориентированная на торговлю, а не на войну, предопределяла исходную открытость для контактов с иноземцами. Новгород фактически был членом Ганзы. На его территории постоянно жило большое число немцев, шведов, датчан и других иностранцев (этим же несколько веков спустя будет отличаться и Санкт-Петербург).

Толерантность в новгородцах воспитывалась и изначальным тесным соседством с финно-уграми. Взаимопроникновение культур - как материальной, так и духовной - было весьма значительным: новгородские ремесленники, подобно своим западным коллегам, ставили автограф на изделиях, а новгородские монахи, подобно католическим, одно время даже выбривали на голове тонзуру.
Вообще широко распространенное представление о том, что так называемая древнерусская нация была лишь политически раздроблена, оставаясь при этом в этно-культурном отношении однородной, не вполне верно. Так, например, исследование языка берестяных грамот, проведенное академиком А.А. Зализняком, показало, что новгородско-псковский диалект более чем по 20 существенным признакам отличался от южнорусского и при этом имел значительное сходство с западнославянскими языками. Иными словами, древние новгородцы приходились более близкими родственниками полякам и чехам, а не полянам, древлянам или вятичам.

Так называемое "воссоединение Новгорода с московским государством" в 70-х гг. XV века было не чем иным, как завоеванием, после которого великий город пришел в упадок навсегда, а территория, которая до той поры была тесно интегрирована в Европу и процветала, на долгие века превратилась в убогое московское захолустье, отгороженное от внешнего мира железным занавесом российского самодержавия.
Однако часть новгородских земель, а именно восточное побережье Балтики, пробыв под московским господством около 100 лет, отошла к Швеции. Новгородская культурная модель в общих чертах сохранилась здесь вплоть до петровского времени, когда некоторые ее носители стали первыми обитателями Санкт-Петербурга, привнеся в быт новой российской столицы свое самосознание и свои традиции.

В воспоминаниях К.С. Петрова-Водкина есть свидетельство того, что еще в начале XX века жители Охты - района, где кипела городская жизнь в допетровскую эпоху, - свысока поглядывали на прочих петербуржцев, полагая их "выскочками", а себя - потомками древних новгородцев, то есть исконными жителями Невского края.

Санкт-Петербург в эпоху Ниеншанца

Несмотря на то, что территория Приневья на протяжении 200 с лишним лет несколько раз переходила из рук в руки, прапетербургский социум в целом сохранил свои базовые характеристики: европейскую открытость, мультикультурность, толерантность, развитое корпоративное сознание.
Поражает, насколько формы протеста, использовавшиеся ингерманландцами, были непохожи на "русский бунт". Сохранились сведения об огромном количестве жалоб на фогтов, управляющих имениями и арендаторов, которые крестьяне подавали по инстанциям с соблюдением всех правовых формальностей. Отдельные жалобщики добирались даже до Стокгольма и там активно отстаивали свои права.

Среди подписей под любой из жалоб можно найти и славянские, и финские, и ижорские фамилии, что наглядно свидетельствует о том, что сложившаяся в Ингерманландии популяция была полиэтнической и поликонфессиональной.
Еще в большей степени это может относиться к жителям Ниена - города, быстро выросшего под прикрытием возведенной шведами в 1611 году крепости Ниеншанц. Здесь жили немцы, шведы, голландцы, финны, русские, корелы, ижорцы. В самом городе находились шведская и немецкая церкви, за Невой, в селе Спасском, - русская православная церковь, священник которой читал проповеди и даже проводил церковные обряды на финском языке.

Купеческая часть населения Ниена отличалась большой сплоченностью и ясным осознанием своих интересов. В 1632 году купцы добились от Стокгольма торговых привилегий, подобных тем, которыми пользовались старые шведские города.

От Петра до наших дней

Падение Ниеншанца вынудило значительную часть обитателей уйти вместе со шведскими войсками. Оставшиеся аборигены практически растворились в двух мощнейших потоках мигрантов, которые стараниями Петра хлынули в Санкт-Петербург.
Один из этих потоков тек из глубин России. Почти все эти мигранты ехали против своей воли, и потому петербуржцами стали себя ощущать в лучшем случае их дети.

Иначе обстояло дело с другим потоком, который двигался с запада. Привлеченные в Петербург разнообразными льготами и покровительством царя европейцы зачастую чувствовали себя на берегах Невы более комфортно, чем на родине, очень легко укоренялись, что сразу стало одним из главных факторов, определивших характер складывающейся петербургской культуры.
Надэтническое и надконфессиональное сообщество, которое в течение последующих двух веков существовало в Санкт-Петербурге, своими самыми существенными чертами обязано западноевропейскому влиянию. Во многом это влияние вступало в противоречие с принципами российского государственного устройства, типологически родственного восточным деспотиям.

Множественность национально-культурных традиций, бытовавших в Петербурге, а также непрерывный приток в город европейского вольномыслия воспитывали в горожанах - прежде всего в просвещенной их части - уважение прав личности, в то время как традиционное российское самодержавие стояло на приоритете государственных интересов.
Февральская революция 1917 года ярким пламенем начавшегося всероссийского пожара высветила несовместимость "розовых петербургских мечтаний" с неодолимо-серыми евразийскими реалиями.

Большевистский переворот стал причиной новых глубочайших изменений в структуре петербургского социума. Среди ленинградцев конца советского периода лишь доли процента составляли петербуржцы в четвертом-пятом поколениях. И тем не менее, все-таки можно утверждать, что петербургская цивилизация не прервала своего существования.
Петербургский дух может быть более всего содержится в таких трудно описываемых вещах, как способ отношения к жизни, к другим людям, к самому себе. А трансляция этих качеств происходит главным образом путем личных контактов внутри социальной среды. Петербургский дух давал о себе знать в вежливом поклоне соседа по лестнице, в готовности помочь незнакомому человеку найти нужную ему улицу, в разговорах в фойе театра или курилке библиотеки.

Именно этим ленинградцы резко выделялись внутри "советского народа". Ленинград был, по словам Сергея Довлатова, "наименее советским городом России".

Петербуржцы now & forever

В период перестройки, а также в первые годы после крушения СССР Санкт-Петербург демонстрировал явное стремление быть "самым европейским" городом России, тем самым полностью подтвердив довлатовское определение.
Первые петербургские политические символы - Ленинградский народный фронт, Анатолий Собчак, Свободная экономическая зона - все они так или иначе обозначали стремление города на Неве обособиться, эмансипироваться от поработившей его коммунистической Московии.

Вплоть до конца 90-х гг. и на общероссийских, и на местных выборах город голосовал не так, как остальная Россия. Здесь очень долго - дольше, чем где-либо, - активно поддерживали партии демократической ориентации. Одно время Петербург даже считался единственным в стране "яблочным" городом. Здесь возник феномен - опять-таки единственный в стране - городского парламента, не вполне подконтрольного главе исполнительной власти.
Однако по мере того, как вновь возникшее государство развивалось по пути, на котором столица насильно аккумулирует практически весь объем ресурсов, - Петербург оказался загнанным едва ли не в еще более дальний угол, чем в эпоху СССР.

В свою очередь, это не могло не сказаться на социально-психологическом развитии города. Не сумев реализовать зародившуюся было на заре перестройки "европейскую мечту" и эмансипироваться от империи, горожане в своей массе перенесли центр тяжести своих ожиданий на прямо противоположный по сути процесс активного приспособления Санкт-Петербурга к столичным нуждам.
Проделать эту эволюцию оказалось тем проще, что самосознание горожан всегда было внутренне противоречивым, ибо в его основе лежали не только либеральная по духу "европейская ностальгия", но также вполне великодержавная, военно-чиновная по сути тоска по утраченной российской столичности.

Ожидания, которые связывают сегодня многие петербуржцы с тем фактом, что их земляк сумел стать "первым человеком" в государстве, в большинстве случаев иллюзорны. Однако у иллюзий есть одно замечательное свойство. Рано или поздно они развеиваются и перестают туманить взор.
Петербургская нация, которая сегодня "замерла" в ожидании "путинского чуда", пробудится и продолжит идти своим вековым, балтийско-европейским путем развития. Логика места - куда более страшная сила, чем красота номенклатурных заклинаний. И если даже такой абсолютно российский по своим социальным корням город, как Калининград, по сути уже начал обратный путь в Европу, то Санкт-Петербург, народ которого на протяжении столетий хранил верность своей духовной и геополитической родине - Европе, вернуться в нее попросту обречен.

December 11th 2019, 6:44:27 pm

Два текста из 90-х




Только что из печати вышел сборник текстов 1990-х гг. разных атворов под названием «Рукопожатие Кирпича» и под редакцией Сергея Князева. https://pda.litres.ru/download_book/48687285/57112421/Sbornik__Rukopojatie_Kirpicha_I_Dr.new.fb2.zip?sid=5w1ida83fmf4153m3ufa4493a5288077

В сборник вошли и две мои статьи «лихих» 1996-97 гг.

Даниил Коцюбинский

О национальной глупости великороссов

Этот текст я опубликовал более двух десятилетий назад, 16 июля 1997 года, в петербургской газете «Час пик». Сейчас бы я, конечно, сделал его менее задорным, менее однолинейным, одним словом, менее хайповым.

И не потому, что нынче – «другие времена». А потому, что за прошедшие годы я понял: одни и те же люди, одни и те же общества в разных ситуациях ведут себя по-разному. Зачастую – диаметрально 

противоположно. И огромную роль играет здесь не только «генетика народа», но и «генетика власти», её исторический культурный код.

Особенно когда эта власть была навязана обществу извне – да так крепко, что со временем стала восприниматься, как «своя родная». Собственно, именно это и приключилось с той частью Древней Руси, которая очутилась сперва под монголами, а затем – не переводя дыхания – под кремлёвскими самодержцами…

Сегодня я убеждён, что ответственность за очень многое, из того, что происходило и продолжает по сей день происходить в России, несут не отдельные люди как таковые и даже не общество в целом. Её несет вся 500-летняя московская политическая культура, превращающая народ – в агрессивное и безмозглое быдло, а власть – в ушлого директора скотобойни, наряженного пастухом… Ну, или козлом-провокатором, не суть.

И все же я решил «переиздать» этот мой давний, самый неполиткорректный за всю историю моего журнализма, «русофобский» опус. Мне показалось, что в нём есть мысли, актуальные именно сейчас, в период, когда народ российский в очередной раз пытается добыть ответ на сакраментальный вопрос: «Куда ж нам плыть, когда уже приплыли?»

Взять хотя бы вот эту цитату из моего давнего текста:

«Достаточно просто взглянуть на то, как проявляет себя российское общество в последние годы,…чтобы понять: конституциональные глупцы в России никуда не делись, они просто ждали своего часа, чтобы вновь начать задавать общенациональный тон. Страх свободы и ответственности. Поиск какой-либо одной, универсальной причины всего происходящего вокруг. Жажда заведомо иррациональных («магических») ответов на серьезные жизненные вопросы. Неумение и нежелание делать разумный выбор – и, напротив, желание делать выбор на основе эмоций… Тоска по железному порядку, способному «упростить» эту «слишком сложную» и «непонятную» жизнь. Пристрастие к тупому юмору и пошлому морализаторству. И, наконец, ни на секунду не ослабевающая всеобщая боязнь всеобщего обмана…»

2019

Национальная глупость великороссов в контексте научного гипостазирования

В наших головах нет решительно ничего общего, всё там обособленно и всё там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределённое, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы. В чужих краях, особенно на Юге, где люди так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица своих земляков с лицами местных жителей и бывал поражён этой немотой наших лиц.

П. Я. Чаадаев.

Философические письма.

Письмо первое. 1829 г.

Тезис о том, что умом необъятную Россию следует попросту считать «страной дураков», выдвинут не сегодня Валерией Новодворской, не вчера Салтыковым-Щедриным и даже не позавчера московским диссидентом начала XVII в. Иваном Хворостининым. Судя по всему, первым, кто усомнился в способности восточных славян к разумному самообустройству, был их древнейший историограф – предположительно, киево-печерский монах Нестор, – донёсший до нас предания о том, как новгородцы, не сумевшие совладать с собственноручно порождённым гражданским хаосом, призвали себе в начальники варягов – для установления «наряда», то есть, как сказали бы мы теперь, «правового порядка».

Несмотря на столь почтенный возраст упомянутой точки зрения, по сей день к рассуждениям подобного рода принято относиться как к проявлениям либо злого умысла, либо убогого стремления к интеллектуальному эпатажу.

А меж тем в отечественной науке существуют вполне серьёзные аргументы в пользу того, что именно интеллектуально примитивные («простодушные») люди формируют базовые черты так называемого русского национального характера.

В этой связи необходимо прежде всего вспомнить одно малоизвестное в широких кругах общественности научное открытие, которое в 30-х годах этого столетия сделал московский психиатр П. Б. Ганнушкин, автор считающегося классическим труда «Клиника психопатий» (М., 1933).

Так вот, Петр Борисович Ганнушкин обнаружил, что среди обследуемых им соотечественников существует большое количество таких людей, которые не укладываются ни в один из известных мировой науке психологических типов…

Несколько слов о психологической типологии вообще…

Личность, с точки зрения психологии и психиатрии, есть совокупность психических свойств и отношений. Эти свойства и отношения в зависимости от степени их выраженности могут быть нормальными, гротескными и болезненными. В первом случае психологи и психиатры говорят о той или иной форме «акцентуации характера», во втором случае – о той или иной форме психопатии, а в третьем случае – о той или иной форме эндогенного (то есть возникающего как бы самопроизвольно изнутри организма, без видимых внешних причин) психического заболевания.

Получаются своего рода «психолого-психиатрические триады»: каждому эндогенному заболеванию соответствуют определенные формы психопатии и акцентуации характера. Шизофрении – шизоидный тип психопатии и шизоидный тип акцентуации характера, маниакально-депрессивному психозу – циклоидный тип, эпилепсии – эпилептоидный тип, олигофрении —…

И вот тут западная психиатрия разводила и по сей день продолжает беспомощно разводить руками, поскольку ничего похожего на «олигофреническую» (слабоумную) психопатию, а тем паче акцентуацию характера (то есть «слабоумную норму») ей обнаружить не удавалось и не удается.

Стройность всей «триадной схемы», таким образом, была бы поколеблена, если бы положение не исправили российские психиатры. Сперва московский профессор П. Б. Ганнушкин открыл существование «конституционально-глупой» психопатии, а спустя несколько десятилетий петербургский профессор А. Е. Личко научно описал «конформную» (конституционально-глупую) акцентуацию характера и таким образом закончил построение недостроенной западными психиатрами «олигофренической триады». Иными словами, российские психиатры на отечественном материале смогли установить, что слабоумие («конституциональная глупость») может выступать не только в достаточно грубой форме врождённой неспособности человека мыслить сложно или мыслить вообще (то есть в форме олигофрении), но и в форме более тонких отклонений или даже просто особенностей характера. «Конституциональные глупцы» (психопаты и акцентуанты), по Ганнушкину и Личко, – это люди, главной чертой которых является абсолютный конформизм, готовность к немедленному и некритичному усвоению любой идеи, навязываемой извне, со стороны общества в целом, ближайшего окружения или просто отдельной влиятельной личности. Это люди, напрочь лишённые собственного житейского ума, – те, кого традиционно принято называть «простаками» («полными тормозами»).

Вот как описывает конституциональную глупость изобретатель этого термина профессор Ганнушкин:

«Подобного рода люди иногда хорошо учатся (у них сплошь и рядом хорошая память) и не только в средней, но даже в высшей школе, когда же они вступают в жизнь, когда им приходится применять их знания к действительности, проявлять известную инициативу, они оказываются совершенно бесплодными… Иногда без больших недоразумений они работают в торговле и даже в администрации. Одной из отличительных черт «конституционально» ограниченных является их большая внушаемость, их постоянная готовность подчиняться голосу большинства („Что станет говорить княгиня Марья Алексеевна! “); из естественного чувства самозащиты они держатся за старое…»

Вопрос: почему то, что удалось обнаружить Ганнушкину, осталось незамеченным его зарубежными коллегами-современниками? Ведь среди них были настоящие корифеи мировой науки о человеческой психике, те, кто первым установил типологическую связь между психическими заболеваниями и соответствующими видами психопатии и психической нормы: Э. Кречмер, Э. Крепелин, К. Шнайдер и другие?

Единственно возможный ответ на этот вопрос заключается в том, что, в отличие от своих немецких и прочих зарубежных коллег, профессор Ганнушкин работал в России. Причём в тот самый период, когда количество «конституциональных глупцов», попадающих в орбиту внимания отечественных психиатров, чрезвычайно возросло.

Это, напомню, были 20 —30-е годы. Период, когда в крупные российские города (откуда незадолго до того была изгнана и продолжала изгоняться дореволюционная элита) широким потоком хлынула российская деревня. Именно в этих условиях угодившие в непривычно сложную для деревенского жителя обстановку большого города, конституционально глупые выходцы из деревни начали особо обильно «выпадать в психиатрический осадок». Чтобы представить себе тип людей, который довелось научно описать профессору Ганнушкину, проще всего вспомнить нескончаемую галерею зощенковских типов…

Разумеется, скептики могут высказать предположение, что профессор Ганнушкин попросту «обманулся зрением» и, подобно В. И. Ленину, писавшему об «идиотизме деревенской жизни», посчитал недостаточно умственно полноценными представителей иной – деревенской культуры. Однако это не так. Дальнейшие исследования отечественных психиатров подтвердили существование конституционально-глупого (конформного) типа людей – вне зависимости от их деревенского или городского происхождения. Просто в ситуации резкого изменения социальных стереотипов (каковой явилось для бывших сельских жителей перемещение их в крупные города) именно категория конституциональных глупцов оказывается наиболее психиатрически уязвимой: эти люди могут сравнительно успешно адаптироваться к жизни, протекающей по десятилетиями отработанным и отшлифованным правилам социальной игры, но в ситуации, когда необходимо делать осмысленный индивидуальный выбор, такие люди впадают в состояние глобальной прострации и перманентного стресса, чреватое социально-психологической дезадаптацией.

На первый взгляд, сказанное вроде бы противоречит заявленному в начале статьи тезису о «национальной глупости великороссов»: можно ведь предположить, что в Европе в 20 – 30-е годы этого столетия просто не сложилось тех специфических социальных условий, которые имели место в тогдашней России и которые помогли Ганнушкину, в отличие от его западных коллег, открыть феномен конституциональной глупости.

Такой вывод был бы, наверное, правомерен, если бы не одно «но». Дело в том, что ни в одной стране мира (по крайней мере из тех, в которых существует психиатрическая наука) открытие, сделанное Ганнушкиным и впоследствии дополненное наблюдениями Личко, по сей день не используется. Можно, конечно, утешать себя мыслью о том, что причиной тому служит традиционное пренебрежение западных учёных теоретической деятельностью российских коллег. Можно посетовать на то, что русский язык так и не стал языком международной науки…

Но, может, все гораздо проще?

Может быть, дело в том, что на Западе, в отличие от России, попросту нет такого количества «конституционально глупых» людей, чтобы их можно было выделить в самостоятельный тип? В пользу этого предположения говорит тот факт, что в европейской психиатрии ещё до Ганнушкина было известно и широко применялось понятие «salon blodsinn» («салонное слабоумие»). По признанию самого Петра Борисовича, по своим особенностям европейский «салонный дурак» и российский «конституциональный глупец» – суть одно и то же. Беда лишь в том, что «салонных дураков» на Западе принято считать людьми психически больными (олигофренами), то есть безусловно ненормальными, представляющими собой исключительное явление, – в то время как в России, если следовать логике профессоров Ганнушкина и Личко, конституциональная глупость (конформизм) может выступать не только в виде психопатии, но даже образовывать самостоятельный, то есть численно сопоставимый с прочими (шизоидами, циклоидами, эпилептоидами, истероидами и пр.) и социально значимый вариант нормы.

Тот факт, что открытие профессора Ганнушкина не утратило с годами своей актуальности, доказывает не только продуктивное развитие его теории в работах других отечественных психиатров. Достаточно просто взглянуть на то, как проявляет себя российское общество в последние годы – явившиеся, подобно эпохе урбанизации 20 —30-х годов, периодом глобальной ломки привычных социальных стереотипов, – чтобы понять: конституциональные глупцы в России никуда не делись, они просто ждали своего часа, чтобы вновь начать задавать общенациональный тон.

Страх свободы и ответственности. Поиск какой-либо одной, универсальной причины всего происходящего вокруг. Жажда заведомо иррациональных («магических») ответов на серьёзные жизненные вопросы. Неумение и нежелание делать разумный выбор – и, напротив, желание делать выбор на основе эмоций («Голосуй сердцем!»). Тоска по железному порядку, способному «упростить» эту «слишком сложную» и «непонятную» жизнь. Пристрастие к тупому юмору и пошлому морализаторству. И, наконец, ни на секунду не ослабевающая всеобщая боязнь всеобщего обмана… В самом деле: в какой ещё стране поголовной грамотности телевидение станет учреждать специальные телепрограммы, сами названия которых («Поле чудес», «Времечко», «12 копеек» и т. д.) будут содержать ответ на вопрос о среднем IQ их постоянной телеаудитории?..

Однако едва ли не наиболее «чистые» образцы описанной профессором Ганнушкиным «конституциональной глупости» являют собой многие нынешние представители так называемой российской элиты – те, кого характеризует повальное неумение не только предвидеть ближайшие последствия своих незамысловатых действий, но хотя бы успешно сочетать подлежащие со сказуемыми в процессе спонтанного словоговорения…

Таким образом, если из открытия, осуществлённого шесть десятилетий назад П. Б. Ганнушкиным, сделать необходимые выводы, то они окажутся весьма неутешительными для всех, кто верит в неизбежность торжества Разума над Глупостью уже при жизни нынешнего поколения россиян…

Впрочем, как известно – «суха теория, мой друг, но древо жизни вечно зеленеет», и, может быть, не надо нас держать за таких уж конституциональных дураков, господин профессор?..

Свободный Петербург: миф или виртуальная реальность?

Формальный выход Чечни из России как будто откладывается на неопределённое время. Однако рано или поздно это должно случиться. И тогда на повестку дня встанет вопрос о пересмотре Федеративного договора и всей российской Конституции.

Перед каждым субъектом Федерации в этом случае – хотя бы чисто формально – будет стоять дилемма: оставаться ли в составе России и если да, то на каких условиях? Дело в том, что, завоевав себе право на свободу, чеченцы автоматически «подарили» такое же право всем прочим российским регионам.

Само собой, право на то и право, что им не обязательно пользоваться, и все же: к чему в этом случае имеет смысл стремиться Санкт-Петербургу?

Примем как данность, что у петербуржцев нет иных приоритетов, кроме стремления к нормальной (то есть европейски ориентированной) жизни. Ибо все иные приоритеты, так или иначе сводимые к идее «державного возрождения», долгих рассуждений не требуют: наше дело в этом случае – крепить вэпэкашным трудом имперскую мощь да помалкивать в свою региональную тряпочку.

Итак, помогает или мешает Россия Санкт-Петербургу жить и работать по-европейски?

Политика

Большая российская политика нынче напоминает ристалище монстров. Чем бы ни закончился этот конкурс на лучший звериный оскал, уже сегодня можно с уверенностью сказать: ничего похожего на спокойную и сытую жизнь в ближайшие десятилетия с этими хозяевами земли русской нас не ждёт. Кто бы ни пришёл к власти – сырьевики, оборонщики или ещё какие-нибудь весёлые ребята, – на их улице, стало быть, праздник и начнётся. А нас, простоволосых смердов, на княжий пир все едино не вызовут. Не будет нам ни дна, ни покрышки ни при стабильных финансах, ни при инфляции. Ибо не для того за металл и нефть животы кладут в предвыборных баталиях, чтобы потом делиться!..

Поэтому единственно возможная сегодня для обитателей РФ форма политического прагматизма заключается в тоскливой попытке определить: кто из заявленных кандидатов на удержание шапки Мономаха суть «меньшее зло», а кто – «большее»? При этом под «меньшим злом» понимается, как правило, административный беспредел вкупе с коррупцией и «малыми победоносными войнами», а под «большим злом» – тоталитарная национал-коммунистическая диктатура.

Однако очевидно: нынешнее поколение петербуржцев, если им предоставить возможность независимого политического самоопределения, ни при каких условиях не станет голосовать за коммунистов или жириновцев, и поэтому сама дилемма «большее зло – или меньшее зло» для Петербурга, взятого отдельно от России, выглядит абсурдной. Недавние выборы петербургского губернатора, при всей их изуродованности хамским вторжением «московского фактора», показали: петербуржцы в целом стремятся к рациональной и правовой политической самоорганизации и остаются равнодушными к уводящим в сторону от демократии и рынка политическим лозунгам.

Оставшись наедине с самим собой, Петербург стал бы гораздо более спокойным и европейским по духу, поскольку перестал бы жить по тем законам и под теми лидерами, которых навязывает ментально чуждая ему Великороссия. Он избавился бы от многих весьма странных для европейского бюргера вопросов типа: «Что делать с Кавказом?», «Воевать ли с Талибаном?», «Отдавать ли Курилы японцам?», «Как раскулачить захапавшую все богатства страны столицу?» и т. д. Жизнь наша настолько же стала бы более свободной и сытой, насколько «политик» Собчак ближе к либерально-демократическим стандартам, нежели Ельцин, а «хозяйственник» Яковлев, по сравнению с Зюгановым, далёк от идеи плановой коммунистической экономики.

Что же касается внешнеполитической безопасности, то она, безусловно, в случае отделения Петербурга от России стала бы более прочной. Пример стран Прибалтики и Восточной Европы убеждает в этом достаточно наглядно. «Европейский дом» – надежное пристанище для любых государств – и больших, и малых. Не случайно наиболее политически и экономически развитые бывшие советские сателлиты и «младшие братья» так стремятся сегодня вступить в ЕЭС и НАТО, и никто не сможет запретить отделившемуся от России Санкт-Петербургу последовать их примеру.

Экономика

Сегодня из доходов Санкт-Петербурга в федеральную казну отчисляется 45 % – по всем мировым стандартам цифра немыслимо завышенная. На эти деньги наша Богом обиженная держава осуществляет международные демарши, кормит гигантский стройбат, именуемый российской армией, содержит целый рой приставших к бюджетным сосцам трутней-фаворитов, наконец, браво воюет с «меньшими братьями» большим числом на собственной территории, а потом показывает всенародные фокусы с исчезновением триллионов, направленных на восстановление собственноручно разбомблённого.

Но это еще, как известно, не всё. Деньги из Петербурга в столицу уходят исправно, а затем бесследно исчезают: то ли их ухают в очередную геополитическую яму, то ли «крутят» в коммерческих банках – доподлинно неизвестно. Зато известно: финансирование учреждений федерального подчинения, располагающихся в Санкт-Петербурге, осуществляется с колоссальными по суммам и срокам задержками, что, учитывая перманентную инфляцию, по сути, означает прямое ограбление граждан Петербурга.

В 1996 году наш город отправит в качестве налоговой дани Москве 6,5 триллиона рублей. Этих денег, как несложно подсчитать, с лихвой хватило бы не только на ликвидацию дефицита нашего городского бюджета, а также финансирование всех считающихся федеральными учреждений (за исключением дорогостоящих и абсолютно не нужных городу армейских и военно-морских объектов), но и на выплату той части пенсионного обеспечения, которая не покрывается местными отчислениями в Пенсионный фонд.

Кроме того, по причине жесткой зависимости от федерального законодательства Петербург лишен сегодня возможности создавать правовую инфраструктуру, в наибольшей степени отвечающую потребности скорейшей интеграции города в европейский миропорядок. Чего стоит хотя бы «повисший» в федеральных инстанциях вопрос о частной собственности на землю, не говоря уже о сотнях конкретных вопросов.

Президент издаёт указы, противоречащие Конституции, – а мы обречены их выполнять. Госдума постоянно вторгается в сферу компетенции региональной и даже местной власти – взять хотя бы недавно принятый федеральными депутатами закон о льготах ветеранам, финансовую ответственность за которые должны нести региональные налогоплательщики, и так переобремененные различными финансовыми обязательствами перед ненасытным центром. И мы бессильны сегодня что-либо изменить во всем этом беспределе: «Dura lex, sed lex», а федеральный закон, как известно, верховен…

Санкт-Петербургу совершенно не следует бояться «голодно-холодной смерти» в случае формального выхода из состава Великой России. Потому что не она его сегодня кормит, а он её. Кроме того, у Петербурга отличный геополитический козырь: он по-прежнему продолжает играть роль торгово-туристического «окна», связующего Европу с Евразией. Даже если оставить в стороне вполне конкурентоспособный интеллектуально-производственный потенциал нашего города, одни лишь грамотно организованные туристическо-посреднические услуги (чего Москва никогда не позволит сделать Петербургу до тех пор, пока он будет оставаться в зоне её политической досягаемости) могли бы создать фундамент стабильного петербургского процветания.

Культура

«А как же Петербург останется в стороне от великой русской культуры?» – может спросить эстетически озабоченный интеллигент, привыкший гордиться Петербургом Пушкина, Достоевского и Блока.

«От какой такой „великой русской культуры“? – впору задать встречный вопрос. – От „Любэ“ и „На-на“? Или – возьмем по московско-гамбургскому счету – от Говорухина и Михалкова?»

Это Великая Россия останется без своей великой культуры, если потеряет Петербург, а отнюдь не наоборот. Потому что все по-настоящему великое, что было создано в России, было создано, во-первых, в петербургский период её истории и, во-вторых, по большей части непосредственно в Санкт-Петербурге.

Сегодня петербургская культура находится на грани физического исчезновения. С одной стороны, избавление культурных учреждений нашего города от губительной «опеки» со стороны федерального центра, а с другой, решение (в случае отделения) насущных финансовых и экономических проблем позволили бы не только сохранить петербургское культурное наследие, но и превратить его из засохшей смоковницы, которую не сегодня завтра выкорчуют и бросят в печь, в живое плодоносящее древо.

* * *

Таким образом, отделение Санкт-Петербурга от России – это реальный путь вхождения Великого города в «Европейский дом».

…Беда лишь в том, что звёзды зажигаются лишь в том случае, если это кому-нибудь действительно нужно…

March 5th 2020, 4:43:58 pm

Пора закручивать гайки! (Моя самая первая колонка, "Смена", 04.12.1990 г.)


Несколько вводных слов

Смешно, конечно, оценивать мысли 30-летней давности с позиций сегодняшнего дня, умудрённого опытом бесплодных блужданий по постсоветской пустыне. Которая, в отличие от Синая для евреев, оказалась для россиян не преддверием "земли обетованной", а исходно-конечным пунктом назначения.

Ясно, что в конце 1990 года мало кто мог быть уверенным в том, что СССР рухнет так бархатно, как это случилось в августовской реальности 1991 года, и что не покатятся по стране, как в начале XX века, кровавые колёса гражданской войны и новой тоталитарной диктатуры. По крайней мере, я - как раз в ту пору активно изучавший историю Российской империи эпохи войн и революций - готов был допустить такой страшный ремейк.

Мои тогдашние опасения, к счастью, не оправдались. И можно было бы, наверное, сказать, что весь этот текст стоит отнести к категории журналистского конфуза или "ложной политологии", не угадавшей даже самое близкое будущее, если бы...

Если бы то, с чего я начал мою публицистическую карьеру, не оказалось её сегодняшним официозным (назовём его условно "сурковским") финалом-апофеозом. Если бы сегодня не вносились в Конституцию те самые поправки, которые я на излёте Перестройки по сути призывал внести - только не Путина, а Горбачёва. И в этом - принципиальная, как мне кажется, разница.

Я как будто чувствовал, что как только рухнет горбачёвская перестроечная утопия, Россия покатится туда, куда мне с ней будет уже не по пути.

У Горбачева не было шансов "закрутить гайки". И слава богу, что не было. В конце концов, ничего другого, кроме как постепенного оползания в небытие - через новую реставрацию-стагнацию-деградацию - у России в будущем не было тогда, нет и сейчас. Просто теперь я это знаю. Как знаю и то, что гайки будут закручиваться независимо от моих призывов - ровно до тех пор, пока их снова в очередной раз не сорвёт с резьбы очередной самодержавный обвал.

Но тогда, в 1990-м, я ещё верил в чудо прохождения России между всеми "Сциллами и Харибдами" в какие-то светлые европейские дали. Впрочем, я и сейчас готов вернуться в те года и вновь попытаться остановить прекрасное горбачевское мгновение, чтобы оно как можно дольше не превращалось в последующий ельцинско-путинский ужас...

Д.К.

Пора закручивать гайки!

Чего мы хотим? Вопрос, конечно, интересный… Чего не хотим – с этим полная ясность: «не хотим, как было и как есть!» А вот хотим чего и кого? Демократии, порядка, свободы въезда и выезда, Ельцина, Горбачёва, пшена по карточкам, водки в розлив, товарища Н. Андрееву или госпожу М. Салье?.. Каждый, разумеется, выберет что-то своё, но при этом все, уверен, окажутся едиными в конечном стремлении жить спокойно, комфортно, не голодать и не дрожать перед леденящим своей кошмарной неизвестностью ЗАВТРА. В этом мы будем мало отличаться друг от друга, потому что склонный к универсальности Господь произвёл всех нас на свет из единой глинистой массы…


Давайте поэтому просто поразмышляем : что нас может привести к такой жизни, а что не может и никогда не сможет?


Не сможет, во-первых, то, что уже многократно не смогло: социализм (то есть «справедливое распределение», осуществляемое в административном порядке) , власть партократии, тоталитарная идеология. Раз так, то, по логике вещей, спасти нас должен капитализм (то есть неравномерное распределение, осуществляемое в порядке частного предпринимательства), демократическая власть, плюрализм. Так? Пожалуй, что так, и никак иначе.


А коли так, то, во-вторых, на пути нашем к нормальной человеческой жизни стоят те же силы, которые стояли на пути капитализма вообще, и главная из них – это отнюдь не спецпайковые партийцы, а мы сами. Вирус, которого не в состоянии одолеть общество, только что вставшее на путь либеральной демократии, – это вирус гражданской войны, первый симптом которой – столь хорошо знакомая нам социальная нестабильность: перманентные забастовки, бесконечные митинги, неисполнение законов и распоряжений, стремительно растущее озлобление людей друг на друга и всех вместе – на власть…


Ближайшая причина такой нестабильности всегда и везде (а в России – более чем где бы то ни было) – одна: избыток общественной вольности при недостатке общественного терпения. Наивно думать, что бунты и революции случаются тогда, когда народная жизнь вдруг становится особенно невыносимой. Нет, они происходят в том случае, если на фоне объективных (и, как правило, совсем не катастрофических) трудностей количество общественной свободы оказывается чрезмерным и позволяет революционерам использовать её для организации народа на антиправительственные выступления.


Вспомним 1905 год: революционный террор был остановлен отнюдь не Манифестом 17 октября, расширявшим рамки общественной свободы, а пушками семёновцев и пеньковыми «галстухами» военно-полевых судов.


Вспомним, что февралю 17-го предшествовали полтора года практически открытой антиправительственной агитации, возглавляемой лучшими думскими ораторами, в результате которой совершенно ничтожные по своим реальным масштабам (если учесть, что страна третий год истекала кровью в тяжелейшей войне!) перебои с продовольствием оказались достаточными, чтобы «петроградские мадонны» по случаю своего женского праздника решили учинить в России вторую революцию.


Вспомним трагикомическую «историю про то, как поссорились Александр Фёдорович с Лавром Георгиевичем»: ведь стоило Корнилову в августе 17-го войти в Петроград и покончить с властью разлагавших страну и армию Советов, – и можно не сомневаться в том, что через некоторое время мы имели бы один из вариантов вполне приличной конституционной монархии. Но «друг Свободы» Керенский пламенно ударил в демократический набат, и Корнилова в столицу не пустил. Что было дальше – известно всем советским людям с раннеясельного возраста.


Давайте вспомним и то, что было потом: было всё, что угодно – Соловки, Лубянка, коллективизация, голод, война… Не было только одного: проявления массового недовольства. Было, правда, кое-что в период нэпа (кстати сказать, именно в силу его относительной «либеральности»), но вместе с этой эпохой и исчезло. А затем – полвека абсолютной тишины…


Так что нынешняя наша «нестабильность» связана в первую очередь не с реальным ухудшением условий жизни, а с тем, что у нас появилась вдруг возможность быть недовольными и это своё недовольство публично обнаруживать, иными словами, появилась ОБЩЕСТВЕННАЯ СВОБОДА.


Может ли власть, даже если она очень этого хочет, провести нас сквозь Сциллу и Харибду инфляции и безработицы, хотя бы к мало-мальски добропорядочной буржуазной жизни, будучи всецело захваченной истовой пляской «протуберанцев» нашего нетерпения? Можно ли продвигаться к свободе личности, опираясь на народ, который пуще прочего жаждет крови ненавистного боярства? Нет ведь никакого сомнения в том, что политические фигуры типа Гдляна и Иванова, подрывающие авторитет центральной власти и раскалывающие общество на части, пользуются гораздо большими симпатиями «самых широких слоёв», нежели Горбачёв, удерживающий страну от немыслимой поножёвщины. Можно ли вообще думать о реформах, когда, не ровен час, в Россию хлынут десятки миллионов «русскоязычных» беженцев, а «самоопределяющиеся» окраины сцепятся в огненное лавиноподобное кольцо? Как избежать неминуемой катастрофы без того, однако, чтобы ещё 70 лет топтаться в коммунистическом предбаннике?


Выход один: ПОРА ЗАКРУЧИВАТЬ ГАЙКИ. Хватит нам свободы, побаловались! Если народный депутат использует право депутатской неприкосновенности для того, чтобы сквернословить в адрес своих политических противников, значит, надо лишить его этого права, а нас – права вверять такого рода личностям собственные наши судьбы: за политический инфантилизм надо расплачиваться политическими розгами и учреждением «родительской опеки» со стороны администрации. Если у городского Совета не хватает коллективного разума на то, чтобы слушаться собственноручно избранного председателя и не ставить палки в колёса комитетам собственного исполнительного органа, то следует, вероятно, принести все разговоры о «священности воли избирателя» в жертву здравому смыслу и признать, что первый блин представительной демократии в городе выпекся комом (со всеми вытекающими последствиями). Если мы используем свободу стачек для того, чтобы не работать и получать зарплату, – значит, надо объявить нам локаут. Если мы воспринимаем как должное призывы «использовать все средства» для борьбы с существующим правительством, значит, первейший долг правительства – «использовать все средства» для приведения нас в исходное положение: руки за голову, ноги врозь, лицом к стене..


Демократия – это то, к чему мы, может быть, когда-нибудь придём (если будем хорошо себя вести, конечно). Это сладкий плод, которого мы пока что не заслужили. Это роскошь, которую может себе позволить нация, уже научившаяся сама себя кормить и сама отвечать за свои поступки, а не рвать на части очередного «супостата» и лизать сапог внеочередному скуластому мессии.


Как и во времена Пушкина, единственным европейцем в России остаётся ПРАВИТЕЛЬСТВО, и не наше азиатское дело решать за него, каким таким наилучшим способом нам следует выбираться из дерьма на свежий воздух. Как и в эпоху Столыпина, ПРАВИТЕЛЬСТВО – единая сила, реально стоящая на пути гражданской войны и бунта, и не наше холопское право строить истерические планы «гражданского неповиновения».


Горбачёв нам свободу даровал, Горбачёв, если надо, должен поставить ей предел. На нём – ответственность, за ним – и право. Каждая нация свободна до тех пор, пока не начинает пожирать саму себя. В последнем случае хозяева надевают ей намордник.


Даниил Коцюбинский, аспирант ЛГПИ имени Герцена 


«Смена», № 278, 04.12.1990, с. 2



March 18th 2020, 9:19:39 am

«Гуляй-поле» Эдуарда Лимонова



Не стану давать никаких оценок только что умершему человеку.
В 2004 году Эдуард Лимонов и руководимые им нацболы вдруг качнулись в сторону правозащиты и альянса с либералами. Это было славное время - Оранжевой революции в Киеве, Демократического совещания в Петербурге и, наконец, создания единой оппозиционной коалиции из либералов, коммунистов и нацболов под едиными демократическими лозунгами, из которой в 2007 году вырос петербургский Марш несогласных...
В конце 2004 году я решил побеседовать с Лимоновым, чтобы понять, до какой степени глубоким и осмысленным был его «правозащитный ребрендинг».
И вот что из этого получилось...

«Дело». Взгляд
— 20/12/2004

«Гуляй-поле» Эдуарда Лимонова

С председателем Национал-большевистской партии Эдуардом ЛИМОНОВЫМ беседует обозреватель "Дела" Даниил КОЦЮБИНСКИЙ.

- Если проследить за вашими акциями и заявлениями последнего времени, то возникает ощущение, что Вы и Ваша партия выступаете с радикальных демократических, правозащитных позиций. Тем не менее, все политические организации, считающие себя демократическими, по сей день сторонятся организационного сближения с Национал-большевистской партией. Как бы Вы сами прокомментировали этот парадокс?

- Ведь мы и не напрашиваемся! И предполагаем сотрудничество со всеми оппозиционными силами. И даже, в первую очередь, нас интересуют коммунисты. Что касается либералов, то они сейчас находятся не в лучшем положении - это известно всем. Я не собираюсь их критиковать или выяснять их проблемы. Но у них нет новых лидеров, а старые себя дискредитировали. Эти лидеры привыкли работать в парламентском пространстве, а теперь они лишены этого пространства.

- С Вашей точки зрения, отсутствие у либералов внятных лидеров, которые бы пошли на сближение с Вами, - это единственное препятствие на пути Вашего с ними сближения? Или есть что-то еще?

- Мы не собираемся их "психоанализировать". Это их дело, с кем они... Мы заинтересованы в них... Но еще больше, повторяю, мы заинтересованы в коммунистах, потому что за ними куда больший спектр нашего общества и большая доля, если говорить об избирателях или о сочувствующих. Они ведут за собой намного большую толпу, а нам нужна вот эта общественная поддержка. Но и с либералами мы готовы сотрудничать без всяких условий. И это доказывает нашу куда большую широту и демократичность, чем демократов и либералов.

- То есть Вы все-таки оцениваете свою партию как демократическую организацию? Раз Вы заявили, что в вашей деятельности есть элемент "демократичности"...

- Нет, Вы меня не слушаете. У нас вовсе нет никакого желания себя как-то там оценивать...

- Вы сказали, что демонстрируете "куда большую демократичность", чем сами демократы. То есть, в принципе, вы себя считаете демократической организацией?

- В подходе к проблеме объединения позиций мы демонстрируем налицо куда большую широту подхода - уберем слово демократичность, да?

- Давайте уберем, если Вы так хотите.

- Мы не ставим никаких условий, мы не начинаем там вякать и кричать: "А вот у вас был Гайдар, который ограбил население!" Мы готовы оставить в стороне эти вещи - они сейчас не нужны. И неприемлемо в той тяжелой ситуации, в которой находится страна, заниматься этими дрязгами, чем эти господа до сих пор и занимаются. Если надо, мы пойдем дальше и будем, в конце концов, сотрудничать с теми, кто хочет сотрудничества.

- То обстоятельство, что Вы провели свою последнюю акцию - захват приемной администрации президента - в годовщину смерти Андрея Сахарова, имело какую-то идеологическую нагрузку или было просто случайным совпадением?

- Я эту акцию не планировал на годовщину смерти Сахарова. У нас это всегда инициатива масс, и, возможно, это совпадение.

- Андрей Дмитриев - ваш петербургский лидер - все время подчеркивает, что правозащитная задача является одной из насущнейших в деятельности НБП. Он в данном случае выражает свои сугубо личные взгляды или это общепартийная позиция?

- Это партийная позиция. Безусловно, правозащитная часть является значимой. Мы прежде всего предлагаем всем силам в обществе объединиться под единственным лозунгом: "Россия без Путина", поскольку считаем, что президент крайне опасен сейчас для общества...

- Чем именно?

- Он уничтожил все свободы. Он лицемерно относится к народу. Выработан проект закона о референдуме, который фактически лишает народ права на проведение референдума. Уничтожена политическая жизнь в стране. Это наивное насилие ребенка, который отрывает голову собаке или кошке и думает, что он делает так, как следует. Возможно, наш господин подполковник не знает, как надо себя вести, он научен, что вот так надо строить политические партии, давать Суркову деньги на подкуп, на политическую коррупцию. Наверное, они так считают. А мы так не считаем! Мы считаем, что это - насилие, это полицейское государство, где задушены все свободы.

- Значит, Ваша основная претензия к Путину в том, что он уничтожил свободы, построил полицейское государство. В связи с этим, как Вам кажется, та партийная атрибутика, партийная фразеология, которая традиционно связывается с вами...

- Куда Вы так торопитесь? Давайте снизим темп разговора... Вы начинаете сужать тему. А нам, собственно говоря, плевать на Путина, кого он там любит - лабрадора или что... Мы не знаем его как личность. В его глазах мы видим символическое выражение той власти, которая у нас есть. И судим ее по делам и решениям. Нам не нравится, что фактически будут назначаться губернаторы, и это преподносится как усиление власти: мы все прекрасно знаем, что это означает. Я вчера разговаривал с Маратом Гельманом, он сказал, что надо занести в Кремль 7 миллионов долларов, чтобы получить место губернатора. Такая вот похабная и отвратительная власть, будь она олицетворяема хоть Путиным...

- Но все-таки у Вас ведь не эстетический протест, а политический...

- Причем здесь "эстетический"?! Я Вам говорю про коррупционную прогнившую систему! Какой тут эстетизм?!

- Значит, у Вас институциональные претензии к Путину. Не кажется ли Вам в этой связи, что бороться за те цели, которые Вы сейчас подробно обозначили, и привлекать для этого союзников вам все-таки мешает ваша собственная партийная фразеология и атрибутика, которая вполне тоталитарна: напоминает, с одной стороны, нацистскую, а с другой стороны, большевистскую систему символов и фраз.

- Вы знаете, она просто напоминает эпоху того времени, когда все было серьезно: каждая партия имела свою символику, висели флаги, и все это было действительно серьезно. Она, конечно, не напоминает серо-пиджачную сегодняшнюю атрибутику. А что касается выбора... Мы свой флаг не сделали лоскутным одеялом, каким является, например, сегодняшний российский флаг, напоминающий многие другие флаги. Если мы вызываем отторжение у либералов только потому, что мы им что-то напоминаем серпом и молотом...

- Так серп и молот вы им и напоминаете!

- ...это значит обращение к каким-то глубинам истории - нас сейчас это не касается. Мы ведь не говорим, что конкретно в 92-м году Егор Гайдар взял и раздел миллионы семей, а ведь это более серьезный упрек, чем цвет флага...

- Но все-таки вы скопировали нацистский флаг...

- Мы ничего не скопировали! И я написал в своей политической биографии, что нам это придумал в качестве обложки моей книги "Исчезновение варваров" в 92-м году еврейский мальчик.

- Вопрос не в том, как вы сами к этому относитесь. Вопрос в том, что это мешает вам быть понятыми другими людьми...

- Это не так абсолютно! Это Вам кажется в своем этом городе... с каналами затхлыми! А нам ничего не кажется - мы живем впереди!

- На конгресс "Россия за демократию, против диктатуры" Вас не позвали, хотя этот вопрос обсуждался. Я думаю, во многом потому, что у вас такой флаг, такая символика...

- Не о чем жалеть, если эти чудаки считают, что вели себя круче, говоря, как все плохо. Это был мазохизм, а не конгресс!..

- Но если вы стремитесь к объединению, то предполагается, что вы стремитесь к тому, чтобы вас понимали?

- Вы не понимаете: мы не собираемся нравиться демократам и либералам. Мы стремимся к объединению с живыми силами общества. А если это дохлые силы общества, то черт с ними, пускай вымирают!

- Поставлю вопрос так: тоталитаризм большевиков и тоталитаризм Гитлера - как Вы относитесь к этим феноменам?

- Об этом судите в беседе с историками, там перетирайте!

- Но Вы сами говорите, что апеллируете к символике прошлого, - значит, все-таки исторический подход Вы не отрицаете...

- Я просто не хочу отвечать на этот глупый вопрос, идите к историкам...

- Можно задать еще один глупый вопрос? Политик, который уходит от ответа на вопросы, - это политик сильный или политик слабый?

- Я не политик слов и болтовни! Наши действия очевидны. Мы живем в полицейском режиме и умудряемся делать то, что дает такую известность и такую популярность, которая привела какие-нибудь красные бригады к уничтожению и разгрому. А мы, слава Богу, только движемся вперед. Действовать надо от сути дела! А суть дела такова: за нами будущее и сегодняшний день!

- И все-таки, "национализм" и "большевизм" - расшифруйте, как Вы понимаете эти два феномена?

- Что расшифровывать? Если бы сейчас, а не 10 лет назад создавалась партия, я, возможно, взял бы какое-нибудь более нейтральное, не так связанное с прошлым название.

- Бывали случаи, когда партии переименовывались: например, коммунисты - в социал-демократов. Почему бы и вам не сменить название?

- У нас в тюрьмах сидят 67 человек, а если с теми 40, которые арестованы вчера, то уже больше сотни. И поменять название после этого - нет!

- Но ведь большевики, которых Вы считаете достойными подражания, много раз меняли название своей партии...

- Ну и черт с большевиками! А мы по-другому будем! Мы будем оставаться так, как всегда!..

- Каким Вам видится Свободное национал-большевистское российское государство, о котором Вы говорили на последнем съезде НБП?

- Почитайте мою книгу "Другая Россия" - там все есть. Еще раз формулировать не хочется.

- Хотя бы основные параметры. Это президентская или парламентская республика?

- Нет, это орда, мать-перемать! Мы создадим свою какую-нибудь республику - "Гуляй-поле", если надо будет, или что-нибудь еще... Вы какой-то старомодный...

- То есть Вы не стремитесь полноценно сформулировать свой политический проект и, стало быть, хотите остаться вечным маргиналом?

- Вы должны брать интервью у болтунов: вот они Вам будут рассказывать...


http://www.idelo.ru/353/1.html?fbclid=IwAR1DDxlAcxPPAiaWsKLzlnT9Bdz7heMgAG_KOP5Be4m3DqUBafReRHLjcHI

Назад

Наверх

September 7th 2020, 9:53:53 pm

И всё-таки я верю!.. (Мурзикатор)



September 9th 2020, 8:17:26 am

«Safe space» - девиз рабов, восставших против свободы


ВСЕОБЩЕЕ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО НА БЕЗОПАСНОСТИ ПРИВЕДЕТ К АБСОЛЮТНОЙ НЕСВОБОДЕ

Тотальные запреты – негодный способ борьбы даже с коронавирусом. Это теперь официально признано – ВОЗ поставила всем в пример самую ковид-диссидентскую страну – Швецию. Но общепланетарная борьба с вирусной перхотью посредством локдаунной гильотины – лишь частный, хотя и глобально яркий, случай всеобщего помешательства на идее безопасности.

Тотальная борьба за тотальный safe space стартовала в начале 2000-х и поначалу самонакручивалась вокруг «международного терроризма».

А потом пошло-поехало. Лихорадка запретов добралась до университетов, где стали нарождаться самопровозглашенные safe space.

А потом и вовсе стала мейнстримом, вызвавшим к жизни невиданный в истории опыт всемирной борьбы со смертью посредством «профилактики жизни»…

Сегодня слово безопасность – чуть ли не символ веры.

И все как будто позабыли в одночасье, что ещё со времен якобинского террора безопасность – это кодовое слово тоталитаризма.

Чем больше безопасности, тем меньше свободы. Это даже не аксиома, это теорема, которую легко доказать, поскольку безопасность – не что иное, как запрет на ещё не совершённое действие.

Абсолютная безопасность – абсолютная несвобода. Но абсолютная несвобода – это рабство. А рабство – это абсолютная незащищенность. И, значит, культ безопасности – это на самом деле культ беззащитности человека перед внешней силой, «раба» перед «хозяином» – неважно, властью или толпой.

Вот почему распространившийся по миру со скоростью вирусной пандемии культ safe space – это дорога в ад, по которой мы дружно топаем в видимых и невидимых намордниках, думая, что спасаемся от чего-то более страшного.

Но что может быть страшнее несвободы? Даже смерть бледнеет на ее фоне.

Даниил Коцюбинский

https://gorod-812.ru/vseobshhee-pomeshatelstvo-na-bezopasnosti/


September 9th 2020, 8:19:56 am

ПРИПЛЫЛИ. ИЛИ НЕ ТУДА ЗАЕХАЛИ?



Просто поток мыслей в связи с чередой совершенно бредовых и, как и положено бреду, не связанных, вроде, между собой событий – шитого белыми нитками отравления Алексея Навального, шитого белой горячкой поведения Михаила Ефремова, шитого страхом белой революции заявления Лукашенко о том, как он шпионски подглядывал за «голой Меркель»…

Мы вползли в эпоху тотального крушения профессиональных гуманитарных стандартов, включая политику.

Непрофессионализм стал не просто нормой, но пропуском к победе.

Не путать с беспределом! Беспредел был по-своему предсказуем, а, значит, тоже каноничен – сиречь профессионален.

А вот это «хрен знает что» и «хрен его знает!» (хлопушечно-конфетишные скетчи, эссе и халтурные импровизации – вместо слов и дел по законам аристотелевой логики) как альфа и омега всего, что говорится и делается в сфере человеческого и парачеловеческого – вот это и есть истинная новизна эпохи пост-постмодерна.

Убита не только высокая мораль, включая профессиональную. Убиты даже понятия. Убит сам институт «человека со стержнем» – неважно каким, хоть алмазно-прозрачным, хоть угольно-чёрным. Вместо цели – фарт. Бесконечный fart как ultima ratio всего (знающие английский меня поняли, остальные не обессудьте – погуглите). Кастрированный прагматизм, лишённый перфекционизма.

Фартовые фраера – вместо хотя бы просто реальных пацанов, которые «сказали – сделали». Фартовый Путин. Фартовый Трамп. Фартовый (пока ещё) Лукашенко. Последняя ступень на пути в никуда вместо завтра…

Постструктуралисты вдоволь надеконструировались. Теперь «деконструируем деконструкцию». И охреневаем, из последних сил пытаясь получить «максимум удовольствия»…

Даниил Коцюбинский

https://gorod-812.ru/priplyli-ili-ne-tuda-zaehali/ 

January 24th 2021, 10:35:25 am

Почему я думаю, что Навальный – агент Кремля?


Материал под заголовком «А был ли мальчик? Почему Навальный - проект Кремля, а не угроза Путину» был опубликован в украинском журнале «Фокус» 23 января 20201 года — https://focus.ua/opinions/472593-a-byl-li-malchik-pochemu-navalnyy-proekt-kremlya-a-ne-ugroza-putinu?fbclid=IwAR2iczHmEWBL1gtAa73yiv79r2D34YKazEeFLp9GpujjtJPx2GRRqqQi5tI

Скажу сразу – писать про Алексея Навального смысла нет. Просто потому что люди, глаза которым не застилают невидимые очки с самообманными светофильтрами, и так всё видят и понимают – притом с первых же всполохов «навальнинского чуда», которое накатило на российскую полит. поляну более 10 лет назад. Те, же у кого эти фильтры институционально вживлены, так и будут повторять, подобно мужу-рогоносцу из известного анекдота, восклицающему в ответ на рассказ о том, как его жена, после веселого пьяного вечера, скрылась из глаз частного детектива с неким мужчиной в спальне: «Ах!.. Опять эта проклятая неизвестность!..»

Просто иногда косвенных доказательств – более чем достаточно, чтобы не сомневаться в истинности того или иного предположения. Например, если до тебя люди прыгали с 12-го этажа и разбивались насмерть, есть серьезные основания предположить, что и тебя постигнет та же участь, если ты соберешься проверить релевантность данной гипотезы. И, соответственно, если кто-то говорит, что регулярно прыгает с 12 этажа, и ему «хоть бы хны», то, скорее всего, он говорит неправду. И ни с какого 12 этажа не прыгает. Даже если – подобно иллюзионисту Дэвиду Копперфильду – демонстрирует «наглядно» эти свои «смертельные трюки» с неизменно счастливым исходом.

Смысла писать про Навального нет ещё и потому, что написано о нём уже много, давно и достаточно. Лично я начиная с 2012 года, опубликовал с десяток пространных аналитических материалов. И что? А ничего. Кто изначально думал так же, как и я, те и сейчас так думают. Кто изначально входил с нарративом Навального в глубокий резонанс, те и сейчас входят. Единицы «со временем прозревших» – не в счёт.

И пишу я о нём лишь потому, что меня попросили друзья-журналисты из Украины, к которым я очень хорошо отношусь.

И отвечаю им коротко, по пунктам и, т.с., голословно, потому что плодить кубометры самоповторов, повторяю, смысла не вижу. 

Сразу оговорюсь, что всё нижеследующее – это моё мнение, а не истина в последней инстанции. Так что можно считать, что каждый пункт начинается с сакраментального: «Как мне представляется». Итак.

1. Почему Навального нельзя считать оппозиционером?

Потому что он не выдвигал до сих пор (особенно в условиях массовой уличной активности, когда это имело хоть какой-то смысл) ключевого для оппозиионера требования – смены власти. Власть в России исторически одна: самодержавный правитель. То есть, начиная с 2000 года, это Путин. Не «партия жуликов и воров», а именно Путин. Нет лозунга «Путина в отставку!» – нет и оппозиционности. Поскольку этого лозунга в путинской России никогда и не было, в ней не было никогда и реальной оппозиции. Лозунг Навального «Он нам не царь!» – это симулякр, а не лозунг. «Путин – вор!» – это тоже просто кричалка-ругалка, а не призыв к действию. Поорали – разошлись. Как уже бывало много раз. И даже сегодня, обзывая Путина «жабой на трубе», разоблачая его 100-миллиардный дворец и призывая народ выходить под омоновские дубинки на улицы (при этом вновь, как множество раз до того, находясь не рядом с демонстрантами, а под очередным административным задержанием), Навальный ни о какой отставке Путина не заикается. А даже если сегодня, когда на улицы выйдут, притом далеко не 120-200 тыс. человек, и потребуют отставки президента, то просто угодят под дубинки м очередное «Болотное дело». И общество вновь затихнет на долгое время, усвоив очередной полицейский мастер-класс.

2. Почему Навального нельзя считать борцом с коррупцией?

Потому что борьба с коррупцией – это не просто болтовня про «жуликов и воров», пусть даже с фактами в руках. Это борьба с системой, её порождающей. 

Если же на протяжении более 10 лет только рассказывать обществу о том, с какими нарушениями закона оно живёт и процветает, но при этом ни разу не предложить ни единого способа демонтажа коррумпированной политической системы, кроме УГ – «умного голосования» на заведомо фейковых выборах, если на протяжении этих же 10 с лишним лет «ни одно животное при съемках фильма не пострадало», т.е. ни одно расследование не закончилось уголовным делом или хотя бы громкой отставкой – значит, это была не борьба с коррупцией. Это было реалити-шоу под видом реальности, смысл которого – лишь в том, чтобы развлечь народ и отвлечь его от мыслей о реальной, а не диванно-виртуальной борьбы за политическую свободу и прозрачность всей системы власти и бизнеса.

3. Почему то, что делает Навальный по факту укрепляет путинский режим, а не ослабляет его?

Потому что под видом реального конфликта с властью Навальный предлагает конфликт замещённый: по форме и по целям. По целям: борьба с коррупцией вместо борьбы с президентско-самодержавным государственным устройством. По форме – «УГ», разоблачения без последствий и дурацкие митинговые кричалки вместо требования отставки самодержавного правителя и проведения после этого свободных выборов на всех уровнях.

Азы конфликтологии гласят: замещенные, то есть мнимые конфликты не разрушают, а укрепляют систему. Например, многие семьи не разводятся только потому, что периодически ссорятся и выражают друг другу враждебность. Покричали – и снова совет да любовь. Не потому что муж и жена глупые или грубые. А потому что так устроен человек. Накопилась негативная энергия – нужна разрядка. Авторитарное общество тоже так устроено. Накопилась протестная энергия против сволочной власти – нужно либо анекдоты потравить, либо над Камеди-клабом поржать, Семёна Слепакова с Дмитрием Быковым послушать. На худой конец, пострелять слюной в монитор, глядя на то, как сатрапы в очередной раз вяжут «несгибаемого Лёху», наконец, выйти на площадь и посотрясать воздух. А потом – успокоиться еще на пару лет. И так до следующего слива. А Путин тем временем меняет уже третий десяток лет правления. И ещё столько же отмотает!

4. Почему Навального нельзя считать героическим одиночкой?

Потому что у Навального всегда был и есть ресурс. Даже на самых ранних этапах это были десятки тысяч долларов – что признавал, в частности, передававший Навальному эти средства ещё один мутный (как мне представляется!) персонаж большой путинско-сурковской интермедии, «независимый политтехнолог» Станислав Белковский. Потом Навального и его структуры стали практически открыто финансировать российские либо «околороссийские» олигархи (как это происходит со всеми институционально укорененными информационно-оппозиционными структурами путинской России).

Что приключается с теми олигархами, которые пытаются финансировать оппозицию «без спроса» – наглядно показала история с Михаилом Ходорковским, оттарабанившим на зоне за «злостное непослушание» 10 лет. 

Равным образом наглядно история демонстрирует, что бывает с теми, кто кажется Кремлю действительно опасным или, как минимум, неугодным политическим активистом. Эти люди либо покидают этот мир при различного рода загадочных (вариант – вполне очевидных) обстоятельствах, либо садятся на долгие сроки, а потом навсегда исчезают с горизонта – за границу (как тот же Ходорковский), в политическое небытие (как Сергей Удальцов) или же на тот свет (как Сергей Мохнаткин). Третьего не дано. 

А точнее, третье дано только одному оппозиционеру – Алексею Навальному, которого ни штык не берет, ни тюрьма! И которого чуть ли не любовно пестует сам же Кремль. Ещё в 2010 году, когда Навальный выступил со своим первым «вытащенным из рукава» сенсационным 4-миллиардным разоблачением «Транснефти», президент РФ стоически произнес: «Нужно проверить, если миноритарий чем-то недоволен. Хотя заинтересованность миноритария понятна – его интересует увеличение дивидендов. Но проверить нужно. Пусть прокуратура проверит, другие проверяющие органы». «Вот какие большие огурцы продаются теперь в магазинах!», – как сказал бы по этому случаю Даниил Хармс. Вот какие высокие отношения, оказывается, в России у Кремля с оппозицией! А вы что думали?

Дальше – больше. Навальный – один из организаторов митингов и шествия на Болотной. Многие в итоге этих беспорядков сели на несколько лет в тюрьму. Многие – но не организатор Навальный.

Затем, в июле 2013 года, после продолжительного судебного реалити-шоу, Навальный получил 5 лет колонии, и уже на следующий день – по жалобе прокуратуры! – был отпущен под подписку о невыезде для… участия в кампании по выборам московского мэра. Как видите, нет предела размеру огурцов в наших магазинах, где сама грозная прокуратура борется за право осужденных оппозиционеров (правда, одного только) беспрепятственно участвовать в политической жизни! Сам Навальный в интервью заявил, что его выпустили по приказу Путина.

Потом реальный срок превратился в условный. Потом было еще несколько условных сроков и множество нарушений условий их отбывания. Была организация оппозиционных митингов. Были сенсационные видеоразоблачения навальнинского «Фонда борьбы с коррупцией». 

И не было ни одной замены условного срока настоящим. И не было ни одного покушения, не кажущегося – при ближайшем рассмотрении – частью всё того же спектакля.

Была запущенная какими-то хулиганами в глаз зелёнка, после чего Навальный лично, по его словам, позвонил в Кремль и, будучи условно осуждённым, отправился в Швейцарию и Испанию на лечение.

Была поездка условно осужденного с семьёй в США и многое другое, с чем, прямо скажем, редко сталкиваются российские зеки, особенно политические.

Одним словом, вряд ли стоит ещё что-то припоминать, чтобы понять очевидное: Навальный – часть, притом весьма драгоценная, той самой системы, с которой делает вид, что решительно борется, по факту бессрочно (как было показано выше) продлевая ей жизнь.

5. Почему нелепо думать, что Кремль не расправляется с Навальным, потому что боится его? 

Как минимум, потому что смешно думать, что не испугавшийся поссориться со всем Западом из-за Крыма Кремль устрашится санкций из-за посадки оппозиционера-одиночки.

А еще потому, что всякий раз, когда начинало казаться, что звезда Навального закатываться, интерес общественности к нему моментально схлопывался. 

После вынесения ему реального приговора в 2013 году на улицы Москвы вышли, притом довольно разрозненно и вяло, не более 10 тысяч человек.

Когда разнеслась информация, что Навального отравили, на улицы вышло по всей России всего несколько одиночных пикетчиков, что удивило наблюдателей на Западе, но мало удивило людей в России, привыкшей доверять только самодержцам – тем, кто способен «сам себя держать», то есть держаться «божественным провидением», неважно, правитель это или оппозиционер – царь Борис или Лжедмитрий.

Так что «страх перед Навальным» – сказка, которую сам же Кремль регулярно подпитывает, сперва раскручивая, что есть сил, навальнинский пиар, а затем делая вид, что испугался неминуемого гнева народного, если что случится с «главным российским оппозиционером». 

6. Зачем Навальный Кремлю?

Во-первых, как уже было сказано выше, Навальный для Кремля и Лубянки – это «свой парень», пасущий оппозицию (эдакий О’Брайен из «1984») и регулярно сливающий протест в безопасный для Кремля улично-сетевой коллектор – как это, без сомнения, произойдет и на этот раз, по случаю «дворцового» разоблачения Самого – в итоге чего общество просто через какое-то время смирится с тем, что у Путина есть то, что и положено иметь самодержцу, и ничего с этим не поделаешь! (Как оно смирилось в свое время с «инфой», слитой всё тем же Белковским о том, что у Путина – якобы активов на $40 млрд.).

Во-вторых, Навальный, вполне возможно, рассматривается, как реальный преемник Путина в том случае, если окажется, что нынешний президент РФ (о, ужас!) не вечен.

В этом случае неизбежны будут свободные выборы, ибо фейковые можно проводить только в условиях уже сидящего на троне самодержца. А на свободных послепутинских выборах будет иметь шанс победить только сертифицированный «Антипутин». Поэтому очень важно, чтобы Лубянка заблаговременно озаботилась его производством и прокачиваением. 

Как я понимаю, она этим озаботилась ещё в 2000 году, когда «протагонист» этого грандиозного спектакля стал президентом РФ, а «антагонист» вступил в партию «Яблоко» и начал простраивать свою шумную и уникально удачливую оппозиционную карьеру»... 

Даниил Коцюбинский

January 27th 2021, 6:34:12 am

Как помнить о Блокаде? — Фонд Либеральная Миссия


https://liberal.ru/excurses/kak-pomnit-o-blokade

Viewing Feed Daniel Kotsubinsky
This is channel preview
create account to subscribe to this channel, browse for more